Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

Так уж исторически срослось, что Павел Иванович составлял ярую, непримиримую оппозицию Карамзину. Нынешний наш грозный проверяющий слыл одним из столпов архаизма, ратуя за исконно русские, традиционные слова в литературе и выступая категорически против любых заимствований из чужих языков. Карамзин же, напротив, полагал, что нам не нужно изобретать деревянный велосипед (тем более, что никакого еще не изобретено), когда можно смело использовать мировой, читай европейский, опыт и изящную словесность. К слову, это была одна из причин, почему я Николая Михайловича, мягко сказать, недолюбливал — слишком уж он заискивал перед всем иностранным.

Но самое забавное в этой ситуации заключалось в другом. Непреклонный радетель за чистоту русского языка Голенищев-Кутузов в быту постоянно и весьма бегло изъяснялся на французском! Это делало наше общение с ним несколько… сюрреалистичным. Я, играя свою роль, старался вворачивать в речь тяжеловесные обороты в стилистике древнерусского языка, а он на голубом глазу отвечал мне изящным парижским прононсом. Вот такой вот у нас выходил традиционно русский разговор.

— И что же, mon cher ami Сергей Федорович, — вальяжно поинтересовался Павел Иванович, когда наша карета уже подъезжала к трактиру. — Вы из одного котла будете кормить тем самым русским соусом нас всех?

— Смею заметить, ваше превосходительство, что снедать мы изволим из того, что с любовью приготовят повара в сей харчевне, — степенно ответил я, мысленно усмехаясь. — Ну а я лишь подсказывал им из того, что сам знал и что умел.

— И музей вы изладили такой, что просто загляденье, un vrai chef-d’œuvre! — покачал головой инспектор. — Я ведь не поленился, поспрашивал ваших гимназистов. Так они в один голос назвали именно вас своим лучшим наставником. А ведь вы служите-то всего ничего, с сентября, насколько я успел понять из формулярных списков. И это после того, как еще в конце августа вы оказались в центре грандиозного скандала в Петербурге…

Голенищев-Кутузов откровенно смаковал тот факт, что я прилюдно послал к черту ненавистного ему Карамзина.

Глядя на его благообразное лицо, я четко понимал: Павел Иванович — человек-дрянь, просто приготовлен под другим соусом и подан на дорогом блюде. Жесткий, мстительный бюрократ. Стоило только директору Никанору Федоровичу Покровскому замешкаться и не предоставить вовремя какие-то въедливые документы о финансовой деятельности гимназии, как инспектор тут же, росчерком пера, отстранил директора от дел. А как только его брат, Герасим Федорович, попытался вступиться за родственника, Голенищев-Кутузов снял с должности проректора Демидовского лицея и его. Так сказать, «до окончательного разъяснения всех обстоятельств».

Рубил с плеча всех и каждого, не жалея ни седин, ни заслуг. И потому сейчас на меня с такой немой мольбой смотрели оба брата Покровские, в обязательном порядке приглашенные на свадьбу. Они смотрели на меня как на Спасителя. Как на единственного человека, способного своей дерзостью и внезапным фавором уговорить страшного проверяющего сменить гнев на милость.

— Ваше превосходительство, — улучив момент, начал я. — А когда вам будет угодно поговорить о тех новых проектах, которые я имел честь подготовить для вашего рассмотрения?

В ту же секунду я получил весьма ощутимый и болезненный укол острым ноготком в бедро от сидевшей рядом Анастасии Григорьевны.

Она была абсолютно права: у нас вообще-то день венчания, свадьба. Не время для служебных дел. Вот только подобные персоны и подобные возможности — как приезд шефа Московского университета и человека, обладающего прямой протекцией самого министра просвещения, — это тот редчайший шанс, упускать который было бы преступлением против собственного будущего.

— Я весьма ценю ваше неуемное рвение по службе, — благосклонно кивнул Голенищев-Кутузов, сделав вид, что не заметил маневров моей молодой жены. — Но пока достаточно и того, что я утвердил ваш проект музея. Остальные прожекты нужно будет изучить со всем тщанием. Я пробуду в Ярославле еще несколько дней, и думаю, что послезавтра мы с вами сможем встретиться тет-а-тет и всё обстоятельно обсудить. Смею надеяться, что не ошибся в вас, и что ваше пребывание в ярославской глуши — это лишь грубое стечение обстоятельств. Мелкая месть малодушных людей, которые не способны отстоять свою точку зрения в честном, достойном споре.

Последние слова Павел Иванович произнес уже тогда, когда карета мягко остановилась у крыльца «На заставе».

Ну а потом началось веселье. Оказавшись внутри роскошно украшенного зала, все и каждый наперебой старались угодить высокому столичному гостю. Исключением была разве что старушка Кольберг, которой от наличия Голенищева-Кутузова было ни холодно ни жарко — у нее хватало собственных рычагов влияния.

А вот Самойлов так и вился ужом вокруг тайного советника: ему кровь из носу нужно было согласовать с инспектором вопросы финансирования строительства нового здания гимназии, чтобы потом уже с легким сердцем подавать бумаги на рассмотрение генерал-губернатору Ольденбургскому. Я понимал, что тут имеет место обман, но пока промолчал. Посмотрим еще, как Самойлов действовать будет.

Есть у меня мысль именно через него закупить штуцеры. Уже понимаю, что кто-кто, а этот делец достанет все, что нужно и даже больше.

Меня же, наконец, полностью поглотил сам праздник. И пусть я на собственной свадьбе не столько отдыхал, сколько работал, контролируя каждую мелочь — такая работа была мне вполне по силам и даже в радость.

Тем более что душу грела мысль: вскоре целый дом окажется в нашем полном, личном распоряжении. Госпожа Кольберг сделала нам еще один небольшой, но весьма кстати пришедшийся свадебный подарок — щедро выделила на два дня для молодоженов одну из своих лучших, уединенных светлиц, чтобы никто не посмел тревожить наш покой.

Можно денек отдохнуть, даже нужно. А потом много, очень много работы. Музей, Фонд, тренировки, уроки… И это далеко не все из списка первоочередного.

Глава 8

30 сентября 1810 года, Ярославль.

В первой своей жизни я был твердо уверен, что всё наше бытие — это вообще не про счастье. Это про долг, про суровый выбор, про вечное преодоление препятствий на жизненном пути. Про любовь к близким и Родине, да, но без всяких розовых иллюзий: ведь и близкие нередко бьют в спину, и отечество далеко не всегда бывает к тебе справедливо.

Жизнь казалась мне полосой препятствий с редкими, короткими привалами радости. Эти моменты лишь слегка подкрашивали тусклые будни, не меняя общей картины. Но они же и наполняли надеждой. Всегда ждешь мимолетных моментов радости, они проходят, снова ждешь.

Но сейчас, глядя на это идеальное Божье создание, мирно спящее рядом, я понимал: моя железобетонная философия дала огромную трещину. Правильно говорят — век живи, век учись. Исходя из своей ситуации, я бы добавил: можно прожить и два века, но так до конца и не понять самых главных законов природы.

Теперь нет мимолетных моментов, один, сплошной пожар, который горит во меня. Это счастье. Оно со мной, несмотря на то, что много проблем вокруг, дел, которые требуют решения.

То, что со мной происходило сейчас, я не мог объяснить рационально. По всей видимости, я впервые по-настоящему любил. И как бы мой циничный разум человека, изрядно повидавшего жизнь, ни пытался всё это препарировать, как бы ни списывал эмоции на банальный всплеск гормонов — всё было тщетно. Человеческое сознание бессильно перед этим чувством. Никакими гормонами такую бурю не объяснишь.

Настя приоткрыла один глаз, следом второй. Прищурилась от пробивающегося сквозь шторы света и грациозно, по-кошачьи потянулась в кровати. Одеяло скользнуло вниз, мгновенно снося остатки моего хваленого самоконтроля и вновь будоража мужское естество.

— Обними меня, — сонно и хрипловато попросила жена, протягивая руки.

Уговаривать меня сделать то, к чему я и так стремился всем сердцем, не пришлось. Я наклонился, уперся рукой в мягкий матрас, чтобы всем весом не придавить лучшую женщину на этой грешной земле, и жадно поцеловал ее.