Варяг IV (СИ) - Ладыгин Иван

В бане было хорошо: тишина, жар, запах берёзового веника и дыма. Никто не требует ответов. Никто не хочет моей смерти.

Я просидел так с минуту, собираясь с силами. Потом встал, налил в таз горячей воды из чана, что грелся на каменке, и принялся смывать с себя кровь.

Вода становилась бурой, потом красной, потом почти чёрной. Я тёрся жёсткой мочалкой из лыка, сдирая с себя чужую жизнь, пока кожа не порозовела, пока от убитых не остались только воспоминания и тупая боль в мышцах.

Я оделся в чистое. Льняная рубаха, шерстяные штаны, толстая шерстяная куртка, подбитая мехом сели, как влитые. Поверх накинул новый плащ. Старый остался лежать на лавке кровавым комом.

Я вышел из бани в метель.

Воздух ударил в лицо чистой и царапающей свежестью. Снег падал на разгорячённое лицо, таял на щеках, стекал за воротник ледяными каплями.

Это было приятно.

Эйвинд стоял там же, где я его оставил, — прислонившись плечом к косяку. При моём появлении он дёрнулся, вглядываясь в мое лицо.

— Выглядишь не очень…

— Зато живой.

Я похлопал себя по груди, показывая, что цел. Эйвинд кивнул, но в его глазах всё ещё горел тот холодный огонь, который не обещал моим врагам ничего хорошего.

— Сам себя заштопал?

— Сам.

Он хотел сказать что-то ещё, но только покачал головой. Он ненавидел себя за то, что пропустил всё веселье…

— Теперь домой? — спросил он.

— Пойдём. Только людей оставь здесь.

— Зачем?

— Затем, что Астрид спит. Я не хочу, чтобы её будила толпа вооружённых мужиков. Гор и Алрик пусть останутся у дверей. Остальные пусть рассредоточатся по периметру. И чтоб тихо! Как мышки.

Эйвинд кивнул, развернулся к хускарлам и принялся раздавать указания. А через несколько минут мы уже вошли в дом.

Я старался ступать бесшумно, хотя моя раненая нога то и дело подворачивалась. Я чувствовал себя неуклюжей и поломанной марионеткой. В большой горнице, где спала прислуга, кто-то всхрапнул во сне и затих.

Я повернул в свою «отдельную» комнату — она служила мне кабинетом и местом для совета. Затем опустился на скамью и вытянул больную ногу. Эйвинд сел напротив, положив локти на стол. Огонь лучины плясал в его глазах, делая их похожими на два раскалённых угля.

Он молчал, давая мне время собраться с мыслями.

За окнами выла метель. Где-то в той белой круговерти, в ледяной мгле, заметало следы и кровь на снегу. Заметало улики, которые могли привести нас к заказчику. Заметало надежду на скорую месть.

— Докладывай, — сказал я наконец.

Голос прозвучал хрипло, будто я не говорил несколько дней. Пришлось откашляться.

Эйвинд подался вперёд.

— Всё плохо, брат, — сказал он и сплюнул на пол, забыв о приличиях. — Люди Хравна нашли только догорающие тела. Кто-то добрался до них раньше. Обложил хворостом, облил смолой и поджёг. К тому времени, как наши пришли, там уже головешки догорали. Опознать ничего нельзя. Даже зубы оплавились.

— Один человек? — спросил я.

— Что?

— Ты сказал — «кто-то». Один человек это сделал или несколько?

Эйвинд задумался, наморщив лоб.

— По следам — один. На лыжах. Подошёл со стороны леса, обложил, поджёг и ушёл в сторону болот. Хравн послал за ним нескольких парней. Но погода…

Он кивнул на ставни, за которыми бесновалась метель.

— Играет против нас.

Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. В голове стучало — то ли от боли, то ли от усталости, то ли от выпитого самогона. Мысли ворочались медленно, как валуны на дне стремительной реки.

— Паршивая новость, брат, — сказал я, не открывая глаз. — Я бы хотел добраться до этих мерзавцев. Посмотреть им в глаза. Узнать, чьи руки тянутся к моему горлу.

— Мы найдём их, — жёстко сказал Эйвинд.

— Найдём. — согласился я. — Обязательно найдём. Но не сегодня. Сегодня нам нужно думать, что делать дальше.

— О чём думать⁈ — мой друг подался вперёд, и в его голосе зазвенела неприкрытая ненависть к обидчикам. — Тут и думать нечего! Это гранборгцы! Они с самого начала точили зуб на тебя! Ещё когда ты Новгород затеял строить на их пепелище. Это они, Рюрик. Я чую.

— Чутьё — это хорошо. — Я потёр переносицу, пытаясь разогнать боль в голове. — Но для суда нужны доказательства. Для виры нужен виноватый. Для топора — голова на плахе. А у нас — только обгоревшие кости и следы, которые заметает метель.

— Да какие доказательства⁈ — Эйвинд стукнул кулаком по столу. Лучина подпрыгнула и едва не погасла. — Ты думаешь, они признаются? Ты думаешь, они придут и скажут: «Да, это мы, казните нас»? С ними надо по-другому, Рюрик. По-нашему. Устроим карательный рейд! Десяток отчаянных голов — и к утру у нас будут и доказательства, и признания, и головы на кольях!

Я смотрел на него и видел перед собой разъярённого зверя, готового рвать и метать. И в другой ситуации, будь я обычным конунгом этого времени, я бы, возможно, согласился. Послал бы людей, выжег бы пару хуторов, поставил бы на уши пол-острова, и, может быть, даже нашёл бы виноватых.

Но я не был обычным конунгом.

— Я думал, ты умнее, брат… — сказал я с укором, и в моём голосе прозвучала многотонная усталость.

Эйвинд опешил от моих слов, хмуро взглянул на меня, и ярость в его глазах начала понемногу угасать, уступая место недоумению.

— А что не так-то? — спросил он уже тише. — Надо показать силу, Рюрик! Чтобы боялись. Чтобы знали: тронешь конунга — ответишь родом, хутором, жизнью.

— Я сам в бешенстве, Эйвинд! Но я — конунг! И не могу слепо следовать своим желаниям! Сила без любви — дыба для народа, — сказал я. — Не слыхал такую поговорку?

— Поговорку? — Он нахмурился. — Что это?

— Народная мудрость, — вздохнул я и потёр виски. — Та, что живёт в веках, даже когда ее мудрецы давно сгинули…

Эйвинд помолчал, переваривая.

— Ты пойми, — продолжил я, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы достучаться до его горячего сердца. — За мной сейчас — половина Буяна. Те, кто поверил, кто пошёл строить, кто ждёт от меня новой жизни. Твоим методом мы ополчим против себя вторую половину. И что я получу? Остров, разорванный пополам войной, в которой не будет победителей. Потому что убитые с обеих сторон — это мои люди. Мои. А я не хочу править курганами.

— А что ты хочешь? — обиженно спросил Эйвинд.

— Я хочу, чтобы они сами привели мне заговорщиков. Чтобы народ сам вынес им приговор, потому что устанет бояться и захочет справедливости. — Я наклонился вперёд, вглядываясь в его лицо. — Это не быстро, Эйвинд. Это трудно. Но это единственный способ сохранить остров целым.

— И как же этого добиться, брат? — без надежды в голосе спросил меня мой друг. — Как ты заставишь их прийти с повинной?

Я в очередной раз откинулся назад и вновь закрыл глаза.

Мысль выползла из тех глубин памяти, где хранились обрывки лекций по истории, прочитанных в другой жизни. Империи, королевства, республики — все они сталкивались с одним и тем же. Заговор элит. Тайное недовольство. Желание старых родов вернуть утраченную власть.

И у всех был один ответ.

— Мне нужна особая служба, — сказал я, открывая глаза.

— Служба? — Эйвинд непонимающе моргнул.

— Люди, которые будут смотреть и слушать. Которые будут знать, кто с кем пьёт, кто на кого точит нож, кто шепчется по углам. Мои глаза и уши на всём острове.

— Лазутчики, — кивнул он. — Это можно. У меня есть пара умельцев, которые…

— Не лазутчики, — перебил я. — Не те, кто прячется в тени. Я хочу, чтобы они были на виду. Чтобы каждый знал: есть люди конунга, которые следят за порядком. К которым можно прийти с бедой, с обидой, с подозрением. И чтобы эти люди имели право спросить, обыскать и наказать.

Эйвинд смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Ты хочешь создать новых хирдманов? — спросил он осторожно. — Вроде стражи, но с особым правом?

— Вроде того.

Он почесал затылок, потянул себя за бороду, хмыкнул.

— Слыхал я про такое. На Юге, говорят, у королей есть особые люди. Гридни. Или как их там… Но это для сбора дани больше.