Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

Холодные глаза капитана оценивающе окинули меня. Нехорошо так окинули, с подозрением. Его можно было понять: Морской корпус, первый стрелок, гвардия, и вдруг — живописец при посольстве. Я буквально видел, как за этим остзейским лбом складываются два и два и не получается четыре.

— Странный вы художник, граф, — негромко произнес Крузенштерн. — Впрочем, вы принадлежите свите посланника, так что мое дело — сторона!

Фухх! Пока вроде пронесло.

— Ну что же, — капитан вернул мне предписание. — Размещайтесь. Лейтенант Левенштерн покажет каюту. А вашего человека, — он кивнул на Архипыча, застрявшего посреди палубы в баррикаде из сундуков, — в носовой трюм, к японским дикарям. Места мало, потеснитесь. И не путайтесь под ногами у команды.

Он развернулся и вернулся к своим божественным капитанским делам. Аудиенция окончилась.

Хоть капитан и дал мне понять что ему пофиг, кто я и что, шестым чувством я ощущал, что вопрос не закрыт. Просто эту непонятку он решил оставит на потом. Такие люди ничего не забывают — они просто ждут удобного момента. Вот же, вылез не вовремя этот Фаддей!

— Ну вот ты и устроился, — Беллинсгаузен по-дружески хлопнул меня по плечу. — А на капитана не обращай внимания. Иван Фёдорович — добрейшей души человек. Просто его с этой экспедицией в Адмиралтействе до нервного тика довели. Со всех сторон туркают, а он — крайний.

— Знакомая история, — понимающе хмыкнул я.

— Ну, давай я тебе корабль наш покажу!

Фаддей повёл меня по палубе, виртуозно маневрируя между хрюкающими свиньями и бухтами канатов, в которых при желании можно было заблудиться. Попутно вводил в курс дела:

— Вон тот рыжий здоровяк — первый лейтенант Макар Ратманов. Ушаковская школа, настоящий морской волк, с ним лучше не шутить. Вон тот долговязый, на сенбернара похож — твой сосед Левенштерн. Добрейший малый, тоже с Ушаковым повоевал. Но храпит так, что шпангоуты трещат. Лейтенанты Ромберг и Головачев. А это братья Коцебу, юнкера, совсем еще молодые люди, пятнадцати и семнадцати лет…

Я слушал и кивал, старательно запоминая, кто опасен, кто полезен, кто — пустое место. Как в первый день на новой зоне или в новом совете директоров. И, главное, — выяснял, кто играет в карты.

Играли, как выяснилось, все.

Позади нас, спотыкаясь и крестясь на каждую корабельную курицу с выражением ветхозаветного пророка, попавшего в Содом, плёлся Архипыч. С таким расходом святой энергии он к концу плавания должен был стать святым угодником.

— Ну что, Федька, надо тебя на корабле прописать. Собираемся в кают-компании, — подмигнул Беллинсгаузен, завершая экскурсию. — Выпьем рому за встречу, познакомишься с ребятами поближе. Не откажешь?

— Обижаешь. Буду всенепременно.

Вскоре кают-компания «Надежды» напоминала подпольное казино где-нибудь в подмосковных Люберцах образца девяносто пятого. Только вместо малиновых пиджаков — строгие флотские мундиры, а вместо палевого «Амаретто» — забористый ямайский ром. Потолки низкие, того и гляди снесёшь макушкой дубовый бимс, табачный дым висит топором, а в центре под раскачивающимся фонарём — стол, уставленный бутылками и нехитрой морской закусью.

После третьей я вписался в коллектив как родной. Двадцать лет в суровом российском бизнесе учат главному: неважно, кто перед тобой — братки, чиновники или морские офицеры девятнадцатого века. Хочешь стать своим — пей наравне со всеми, трави байки и не выпендривайся.

И я пил. Молодое графское здоровье, помноженное на закалку из девяностых, творило чудеса.

Память о той ночи сохранилась в виде рваных, хаотичных вспышек.

Кадр первый: я рассказываю забористую историю из своей криминальной юности. Все грохают. Даже огромный суровый Ратманов — второе лицо на корабле после капитана. Значит, я реально смешной. Или они реально пьяные. Или и то, и другое.

Кадр второй: я сижу в обнимку с Фаддеем. Мы чокаемся кружками, расплёскивая ром, и клянёмся в вечной дружбе. Мы оба врём. И оба прекрасно знаем, что врём. Но сейчас — это чистая правда. Пьяная, мимолётная, но искренняя.

Кадр третий: ночь. Фонарь качается. Ром кончился. Появилась водка. Потом спирт. Фаддей бил себя пяткой в грудь и клялся, что это чистейший «шпиртус вини», украденный у лекаря. «Мне-то не гони. Самогон какой-то» — отвечаю я.

Дальше плёнка обрывается. Чёрный экран.

Как добрался до каюты — не помню. Кто-то вёл, кто-то поддерживал. Лишь отчётливо запомнилось, как Архипыч ворчал, стаскивая с меня сапоги:

— Первый день на корабле — и уже в зюзю… Грех-то какой… Угораздило попасть в самый что ни на есть трактир плавучий… На три года… Господи помилуй!!!

Глава 7

— ТРА-ТА-ТА-ТА!!! БААХ! БААХ!!!

Стекло брызнуло в лицо колючим крошевом. Из опущенного окна поравнявшегося с моим такси джипа ударили автоматные очереди. Вспышки. Грохот. Дикая, рвущая плоть боль.

Вынырнул из кошмара рывком, жадно хватая ртом воздух.

Твою мать. Опять этот сон. Что за нахрен? Всё, отстаньте от меня уже, я граф, пошли все в жопу! Переворачиваюсь на другой бок и снова проваливаюсь в спасительную темноту.

………

Пномпень. Киллер в черном мотошлеме поднимает ствол. Пистолет с глушителем, длинная черная трубка смотрит прямо мне в лицо. Плевок огня…

И снова — БАБАХ!!! Грохот такой, что внутренности скручиваются в узел.

Да ептвоюмать, какого черта? У него же навинчен глушитель! Почему гремит, будто он шмаляет по мне из гаубицы⁈ Ну, решил ты меня убить, ну убей, как человек, а будить-то, сука, зачем?

Лежу, хлопаю глазами, пытаясь вынырнуть из кошмара в реальность. Мозг еще плавает где-то между Кронштадтом, Пном, мать его, Пенем и Москвой.

БААААББАААХХХ!!!!!!

Тут рвануло так, что мир перевернулся. Мое тело тут же сработало на старых инстинктах: панически подскочил, пытаясь уйти с линии огня… и со всего маху впечатался лбом во что-то твердое, деревянное и шершавое. Искры из глаз посыпались такие, что можно было прикуривать. Вслед за искрами на волосы посыпался какой-то мусор и щепки.

Прямо у моей ушибленной макушки, сквозь тонкие доски палубы, громовой бас рявкнул:

— Пробанить ствол! Живо, олухи!

Раздался топот босых ног и глухой, шаркающий скрежет.

— Картуз закладывай! — снова надсаживался голос сбоку. Заскрипели снасти, кто-то вновь тяжело протопал босыми пятками, кажется, прямо в моей «каюте». — Протравляй! Товсь!

Только теперь до моего звенящего, контуженного мозга наконец дошло. Это стреляют корабельные пушки! Причем одна из них лупит, судя по звуковым эффектами, буквально рядом со мной.

Когда звон в ушах прошел, я услышал свист ветра в снастях и ощутил мерную качку. Не портовая болтанка, настоящая, морская. Мы идём. Пока я дрых, «Надежда» начала с якоря, вышла из гавани и ушла в море. Отличное начало трёхлетнего путешествия: проспал отплытие

Ну а поскольку войны никакой нет, как давеча любезно сообщил дядюшка Петр Александрович, все происходящее — это салют, мать его, в честь отплытия. Прощальный аккорд для провожающих!

Немного придя в себя, я осознал, что лежу в гамаке в своей каюте и тупо смотрю в близкий, очень близкий потолок. Почерневшие доски, из швов неопрятно торчит просмолённая пакля. Сквозь щели сочится тусклый свет, сыплется труха и доносятся звуки команд, топот босых ног, сквозь которые пробиваются кудахтанье, меланхоличное мычание коровы и отборный, многоэтажный русский мат.

Надо мной — палуба. Подо мной — трюм. А рядом со мной…

Скосив глаза, уставился на соседа. Сосед был отлит из чугуна, весил пудов сто и недобро смотрел на меня чёрным жерлом, заткнутым деревянной пробкой.

Пушка. Прямо посреди каюты стояла, мать её, пушка! На деревянном лафете с маленькими колёсиками, намертво принайтованная толстыми тросами к палубе. Тупорылая, короткая, похожая на спящего английского бульдога, который в любую секунду готов проснуться и откусить тебе ногу. От неё густо несло пушечным салом и пороховой гарью — запах, от которого хотелось одновременно чихнуть и составить завещание.