Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

Стоило войти, и разговоры стихли. На меня уставились. Не враждебно — оценивающе. Как на чужака, забредшего не в тот район.

— Граф Толстой? — Крузенштерн приподнял бровь на миллиметр.— Вы, кажется, ошиблись столом. Ваше место — у посланника.

— Понятно. И где же его превосходительство? — поинтересовался я.

— У себя в каюте. Отсыпаются с дороги, — ответил старший лейтенант Ратманов.

— Так точно, — усмехнувшись, подтвердил Левенштерн, намазывая масло на хлеб. — Прибыли-с глубокой ночью. Вы как раз в это время изволили весьма крепко почивать.

Ага, значит, пока мы тут глушили ром и клялись друг другу в вечной дружбе, на борт тихо загрузился руководитель всей этой туристической поездки. Скоро придется показаться ему на глаза. И молиться, чтобы он не задался вопросом, почему его живописец обучался в Морском корпусе.

— Раз так, присаживайтесь, граф — смилостивился капитан. — Но на будущее — извольте обедать с посланником. Кают-компания, как видите, едва вмещает штатных офицеров! Вы по бумагам приписаны к посольской свите, так что трапезничать изволите с начальством.

Ну надо же! Оказывается тут тоже есть разделение на топ-менеджмент и производственный отдел. И мне, получается, придется хлебать суп и грызть солонину в компании душных чиновников и ботаников, выслушивая разглагольствования Резанова о высоких материях, вместо того чтобы травить байки с нормальными флотскими мужиками. Скукотища. С другой стороны — у посланника наверняка и вино получше, и пайка пожирнее. Ладно, разберемся по ходу пьесы.

Завтрак в кают-компании оказался совсем не таким, как я себе нафантазировал. Наслушавшись вчера баек про суровый морской быт, я уже морально готовился ломать зубы о каменные сухари и жевать просмоленную солонину, что при матушке Екатерине гавкала.

Ничего подобного. На столе дымилась здоровенная сковорода с яичницей на сале, лежали пышные ломти свежего хлеба и нарезанный окорок. Затем подали кофе и чай. Плавучая зооферма на верхней палубе, через которую я вчера пробирался, исправно давала свои плоды. Офицеры Императорского флота питались вполне прилично — по крайней мере, пока мы не ушли далеко от берегов, а куры нестись еще не передумали.

— Послушайте, граф, — Ратманов отложил вилку и уставился на меня своим тяжелым, немигающим взглядом матерого волкодава. — Раз уж мы с вами за одним столом сидим, запомните главное корабельное правило. На борту Бог, царь и воинский начальник — это капитан Крузенштерн. Его приказы не обсуждаются, не обдумываются и выполняются беспрекословно. Вы, хоть и «свитский», — тоже подчиняетесь капитану. Кем бы вы там по бумагам ни числились — хоть матросом, хоть художником, хоть личным посланником императора. Ясно?

— Предельно, — кивнул я. Субординация — дело святое, плавали, знаем.

— Вот и славно. И мой вам добрый совет сухопутному человеку: когда начнется настоящий шторм, сидите в своей каюте в обнимку с пушкой и молитесь. На верхнюю палубу — не суйтесь ни под каким видом. Волна ударит — слижет за борт так, что пискнуть не успеете.

Я понимающе хмыкнул, вспомнив свою утреннюю ревизию корабля.

— Кстати, о грустном. Прогулявшись по палубе, я как-то не заметил ни спасательных кругов, ни верёвок с поплавками. На шкафуте торчит одна-единственная лодка на весь экипаж. Случись что — как вытаскивать-то будете?

Офицеры за столом как-то разом помрачнели и переглянулись. Звякнула о тарелку чья-то ложка.

— Никак, граф, — Левенштерн криво усмехнулся и потянулся за бутылкой мадеры. — Нет у нас никаких спасательных кругов. Инерция у груженого корабля колоссальная, тормозов не предусмотрено. Против ветра корабль ходить не умеет-с. Пока вахтенный доложит, пока рифы возьмут, пока судно в дрейф ляжет и шлюпку на талях спустят… Пройдет полчаса. В ледяной штормовой воде человек столько не живет. Судовая статистика-с.

— У нас на флоте закон суровый, — веско добавил Ратманов. — Кто за борт упал — того Нептун забрал. Поэтому держитесь за ванты крепче, ваше сиятельство.

Ндааа… Оптимистичненько. Но что поделать — придется приспосабливаться.

После плотного завтрака я вновь поднялся на палубу. Внезапно тут обнаружилось несколько новых персонажей!

Выглядели эти господа на палубе военного шлюпа абсолютно чужеродно. Разодетые по последней петербургской моде, в щегольских сюртуках и тонких плащах, они лениво рассматривали грубые снасти в золотые лорнеты, громко и беззаботно щебеча по-французски. Один из них самозабвенно играл с кудрявым пуделем, лаявшим на всех и путавшимся под ногами матросов.

Заметив мою одинокую фигуру у фальшборта, пестрая компания решительно направилась знакомиться. Оказалось, это «кавалеры посольства» — сопровождающие Резанова лица. Посыпались представления, зазвучали аристкратические фамилии: князь Ухтомский, барон Ливен, Тургенев, Козицкий, Соймонов. Молодые люди тут же наперебой бросились жаловаться мне на тяжкую судьбину.

— Представляете, граф Федор Иванович, — капризно скривился Козицкий, брезгливо обмахиваясь надушенным платком. — На этом деревянном корыте ни одна сволочь не желает налить нам кофею! Камергер Резанов еще изволят почивать, слуги не смеют будить, а мы вынуждены терпеть утренний голод!

— Говорят, вы уже откушали с морскими офицерами? — завистливо вздохнул Ухтомский, опуская пуделя на палубу. — Счастливец!

— А вот я бы с этими неотесанными мужланами за один стол ни в жизнь не сел, — презрительно процедил сквозь зубы надменный барон Ливен. — От них несет дегтем и кислой капустой! Они всего лишь обслуга, нанятая государством везти нас в Америку, а гонору — словно у принцев крови!

Не успел он закончить свою снобскую тираду, как пудель Ухтомского, звонко тявкнув, бросился прямо под ноги пробегавшему мимо матросу с тяжелой бухтой каната. Матрос, пытаясь не отдавить дорогой псине лапы, неловко шарахнулся в сторону и с грохотом рухнул на доски, чудом не сломав ногу.

— Это что за цирк на шкафуте⁈ — ударил с мостика громовой голос.

По трапу, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, стремительно спускался капитан Крузенштерн. Лицо его по цвету соперничало с вареным крабом.

— Господа! Вы находитесь на военном корабле Его Императорского Величества, а не на гулянье в Летнем саду! Ваши животные и ваше праздное шатание мешают команде работать с парусами! Извольте убрать собаку и не путаться под ногами!

— Осторожнее на поворотах, господин капитан! — вскинулся Ливен, нагло разглядывая багровеющего Крузенштерна через лорнет. — Мы состоим в личной свите посланника, а не в вашей матросской команде. И приказывать нам вы не имеете никакого права!

Крузенштерн нахмурился и отвернулся, бормоча себе под нос что-то по-немецки. Видимо, наглый Ливен в чем-то был прав: капитан действительно не имел права нам приказывать.

Наблюдая за этой сценой, я мысленно присвистнул. Классика жанра. Золотые мальчики искренне верили в свою безнаказанность, совершенно не отдупляя, что в океане связи высокопоставленных папиков не работают.

Словно подтверждая мои мысли, Балтика решила показать свой стервозный характер. Ветер заметно посвежел, небо налилось тяжелым свинцом, а волны стали выше и злее. Корабль кренился так, что мокрая палуба то и дело уходила из-под ног.

Сверху, в хитросплетении снастей, копошились матросы, беря рифы — уменьшая площадь парусов. Задрав голову, я наблюдал за одним из них. Тот самый пацан, лет семнадцати, не больше. Сейчас он висел на рее грот-мачты, на безумной высоте, отчаянно борясь с непокорным парусиновым полотном.

И тут корабль резко, с тошнотворным провалом, рухнул в очередную волну. Нога мальчишки соскользнула с мокрого каната.

Время замедлилось. Как всегда в моменты, когда замедление ему совсем не нравится. Руки раскинуты, хватают пустоту. Рот открыт, но крика не слышно за ветром. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Глухой удар о воду. Всплеск. Белая пена. И — тишина.

Секунда. Потом — крики:

— Человек за бортом!

Суета, беготня. Кто-то тычет пальцем в воду.