Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Навались, братцы! — гаркнул лейтенант Головачев. — Левый греби, правый табань! К борту!

Пока мы плыли к «Надежде», я окончательно заледенел. Август месяц, мать его! Вот есть же дураки, кто ездит отдыхать на Балтику! Ее и пить-то не стоит, не то что купаться.

Вот, наконец, и борт. Подъем по штормтрапу — болтающейся веревочной лестнице — оказался тем еще квестом. Меня швыряло вместе с лодкой, борт «Надежды» то взмывал вверх, то обрушивался вниз, но на адреналине я всё-таки вскарабкался наверх и перевалился через фальшборт на твердую палубу.

Вокруг меня тут же образовалась внушительная лужа. Офицеры — Ромберг, Беллинсгаузен, Левенштерн — смотрели молча, но в их взглядах читалось такое густое, неразбавленное уважение, которое ни в каком веке за деньги не купишь.

Только Ратманов смотрел иначе. Он стоял чуть в стороне, скрестив на груди тяжёлые ручки, и в его рыжих глазах не было ни капли восхищения.

— Был бы я капитаном, — негромко произнёс он, — вы бы оба остались за кормой. Корабль не ложится в дрейф ради одной матроса. И тем более — ради штатского дурака, который за ним сиганул. Благодарите Ивана Фёдоровича за его доброту, — Ратманов повернулся в сторону шканцев, где уже появился Крузенштерн. — Другой капитан не стал бы останавливаться.

И отошёл.

— Вот именно. Лейтенант прав! — внезапно поддержал его князь Ухтомцев. — Нечего эту челядь жалеть.

— Помер Ефим — да и хрен с ним! — весело хохотнул изящный Ливен, поправляя поднятый воротник непромокаемого плаща. — Одним ртом меньше на казенном довольствии. Право слово, хоть пресной воды меньше бы потратили.

Толпу раздвинул Крузенштерн. Бледное лицо капитана не выражало никакой симпатии ни ко мне, ни к моему поступку, челюсти сжаты, желваки ходили ходуном.

— Граф, вы в своем уме⁈ — его голос звенел от напряжения, пробиваясь сквозь шум ветра. — Какого дьявола вы прыгнули⁈ Ведь вы могли погибнуть. Вы — член посольской свиты, а не спасательный буй!

Не зная, что делать с таким неожиданным обвинением, я «включил дурака».

— Он с грот-мачты рухнул, господин капитан. С такой высоты об воду приложился — оглушило наверняка. Сам бы он не выплыл, пошел бы ко дну топором. А я плаваю хорошо. Чего казенному добру пропадать?

Крузенштерн осекся.

— Однако, граф, — уже мягче произнес он, — прошу вас не своевольничать. Вы — пассажир. Вам не положено. Все, что надо, сделают офицеры и команда корабля!

— Что за шум, господа? Почему спустили паруса и стоим?

За разговорами мы и не заметили, как из дверей кормовой надстройки вышел Николай Петрович Резанов. Главный босс нашей туристической поездки был закутан в богатый плащ на собольем меху поверх домашнего халата, лицо заспанное, но надменное.

«Халат, меха, заспанная морда. Пока мы тут тонули, камергер почивать изволили, — пришла мне в голову мысль. — Классика жанра: прораб спит, узбеки пашут».

Увидев меня, стекающего водой на палубу, и полуживого матроса, которого как раз уносили в лазарет, Резанов сразу все понял и лицо его расплылось в снисходительно-торжествующей улыбке. Он не мог упустить шанса уколоть Крузенштерна, с которым они уже начали делить власть.

— Ах, граф! Ай да молодец! — Резанов громко, чтобы слышала вся палуба, всплеснул руками. — Вот извольте видеть, Иван Федорович, какие отчаянные люди служат в моей посольской свите! Уж на что штатский человек, художник, а даст фору любому вашему хваленому морскому волку!

Крузенштерн скрипнул зубами и демонстративно отвернулся. Очки в этом раунде Резанов забрал себе.

— Кстати, граф, — камергер сделал шаг в сторону, открывая прятавшуюся за его спиной щуплую фигуру. — Познакомьтесь. Ваш коллега, академик живописи Степан Курляндцев.

Худой, носатый господин с жидкими волосиками окинул меня восхищенным взглядом.

— Поразительная экспрессия, ваше сиятельство! — затараторил настоящий художник. — Эта борьба человека со стихией! Нам непременно нужно будет на досуге обсудить, как выстраивать перспективу бушующего моря в традициях голландской школы!

Твою мать. Вот только разговоров об искусстве мне сейчас не хватало. Я в живописи разбирался исключительно на уровне цены за квадратный сантиметр холста. Ну и еще голых баб Рембранта. Или Рубенса?

— Обязательно, Степан… эээ… Батькович, — простучал я зубами. — Выстроим всё. В лучших традициях. Как только воду из ушей вытряхну, так сразу!

Мое спасение явилось в лице Архипыча. Старик, выскочив на палубу, оттолкнул академика живописи. Всё еще зеленоватого цвета от морской болезни, слуга увидев мокрого барина, мгновенно забыл о собственной тошноте.

— Батюшка, Фёдор Иваныч! Да что ж это делается-то⁈ — взвыл Архипыч на всю палубу. — Я ж ему только с утра чистое белье выдал! Сюртук аглицкого сукна, сторублевой цены! А он в ем — шлеп! — как легавая собака за уткой в болото!

— Архипыч, не ори… — поморщился я.

— И ладно б за уткой! — не унимался старик, хватая меня под локоть и утаскивая в сторону кают. — А то за каким-то чумазым охламоном! Батюшка, Федор Иванович, ну вы ж граф, а не рыбак какой! У вас в деревне своих Гришек да Петек пруд пруди, хоть каждый день в реке топи! Идемте в тепло, Христа ради, пока вас чахотка не прибрала! А сапоги-то что, утопли?

Мы пошли было к каюте, но путь нам преградил Карл Эспенберг — судовой лекарь. Бесцеремонно отстранив причитающего слугу, он цепко заглянул мне в глаза, оттянул веко и быстро прощупал пульс на моем ледяном запястье.

— Воду в легкие брали, граф? Дышать больно? — по-деловому, без всяких сословных расшаркиваний осведомился доктор.

— Нет, — я с трудом разжал стучащие зубы, стараясь изо всех сил не прикусить язык. — Только глотнул немного…

— Жить будете. Но переохлаждение сильнейшее. — Эспенберг обернулся к моему слуге и сунул ему в руки пузатую бутыль темного стекла. — Раздеть догола и растереть камфорой. А затем — вот это, внутрь и снаружи. Чистейший спиритус вини. Спирт, проще говоря. Если до утра начнется жар — немедленно зовите меня.

Через пять минут в моей тесной каюте, прямо под жерлом молчаливой пушки, Архипыч сорвал с меня мокрое сукно. Он откупорил выданную доктором бутыль с «шпиртус вини» и, не тратя времени на рюмки, щедро плеснул пахучую жидкость себе на жесткие, мозолистые ладони.

— Терпите, батюшка! — крякнул он и принялся с остервенением натирать мне грудь и спину, сдирая кожу едва ли не до мяса.

Я терпел ровно полминуты, потом перехватил его руку.

— Вот ты вроде старый человек, Архипыч. А все учить тебя надо! — ласково пожурил я старика, забирая бутылку и делая хороший глоток прямо из горла. Архипыч охнул. То ли от возмущения, то ли от зависти.

По пищеводу прокатился жидкий огонь, взрываясь в желудке теплом. Я с шумом выдохнул, чувствуя, как уходит дрожь, а на смену ей приходит приятная, тяжелая усталость.

— Вот как надо. Чего добропереводить.

Приятное тепло от выпитого спирта еще только начало расходиться по жилам. Тут я вспомнил про своего «крестника». Пацан сказал — пацан сделал. Торопливо накинул сухой сюртук, прихватил бутыль с остатками спирта и вышел из каюты.

Ефимку я нашел в матросском кубрике на нижней палубе. Он сидел на рундуке, завернутый в два колючих шерстяных одеяла, и мелко трясся, стуча зубами так, что казалось, они сейчас они раскрошатся. Только тут я осмотрел спасенного. Молод, худощав, простодушное курносое лицо. Увидев меня, он попытался было вскочить, но я жестом усадил его обратно.

— Ладно, сиди, утопленник. Я ж тебе обещал лекарство, — я достал металлическую кружку и плеснул на донышко прозрачной огненной жидкости. Ефимка недоверчиво понюхал кружку и отшатнулся.

— Ваше сиятельство… дык это ж чистый огонь! Он же мне всю нутрю сожжет! — Не сожжет, если пить по науке, — усмехнулся я, включая опытного наставника.

— Смотри сюда и запоминай, пока я добрый. Значит так: сначала делаешь полный, глубокий выдох. Выдохнул? Теперь залпом вливаешь это в себя. Глотаешь. И сразу же делаешь медленный глубокий вдох носом, а выдыхаешь через рот. Понял? Именно так. Иначе все легкие себе выкашляешь!