– Ты почему позицию оставил? – бросил я через плечо.
– Кое‑что заметил, Алексей, – радостно зашептал он. – Под танком, вон под тем, без гусениц. Шевеление.
Я присмотрелся в бинокль. Ничего.
– Отсюда не увидишь, – сказал Гришка. – С моей лёжки надо. Пошли покажу.
Я отполз назад, укрылся за стеной, ушёл с проёма и только тогда, выпрямившись, перешёл на Гришкину позицию. Пригляделся.
С полминуты под днищем машины ничего не менялось. В тени между катками стояла сплошная чернота. А потом у переднего катка эта чернота дрогнула. В первый миг я решил – это просто вездесущий дым, ветер загнал под машину клубы. Но нет. На второй раз я уже различил движение плеча: под танком точно прятался человек.
– Ну что, – выдохнул Гришка. – Видал?
– Угу…
– Вот он, наш снайпер! А?
Я помолчал. Что‑то не складывалось. До танка было совсем близко. Только для лежки снайпера место отвратительное: сектор узкий, отхода нет, а после первого же выстрела вся машина станет мишенью. Первым делом на неё и посмотрят. Я сам Гришке про такой «гробик» вчера втолковывал.
Хотя иногда мимо очевидного и проходишь. Потому что не веришь. Ну не полезет же опытный снайпер в такую нору.
– Сидит там кто‑то, зараза, – сказал я. – Только, скорее всего, это не снайпер. Быть может, танкист. Не успел со всеми отойти, замешкался или оглушило его, а теперь очухался и сидит, боится. Иди предупреди Зубова: буду выкуривать, будет громко.
Гришка сходил по поручению, и вскоре Зубов пришёл к нам сам.
– А ну дайте глянуть.
– Нет. – Я не пустил его к пролому. – Опасно. Хочешь смотреть – ложись вон в ту щель и не высовывайся.
Он лёг и стал наблюдать в бинокль. Я тем временем прицелился и выстрелил в ту черноту, где приметил шевеление. Грохнуло, пуля щёлкнула по металлу. Я даже уловил, как под днищем брызнуло искрой.
– Ушёл, – доложил Гришка. Он тоже смотрел в бинокль. – За дальнюю гусеницу.
– Вижу. Попугаем ещё, чтобы вольготно ему не было.
После выстрела я откатился, быстро сменил позицию: моя вспышка в проёме и вражескому глазу могла приглянуться. Танкист танкистом, но про снайпера забывать нельзя ни на миг. Под разутым танком места было всего ничего: не повернёшься слишком, только распластаться и переползать вдоль корпуса, от катка к катку. Я представил, каково сейчас тому, кто застрял в этой железной норе, под пулями, и на секунду ощутил торжество. Снова прицелился.
– Алексей, стреляй! – нетерпеливо зашептал Гришка. – Что ж ты попасть не можешь?
Я тихо хмыкнул.
– Я специально не попадаю. Живым он нам нужен.
– Живым? – удивился тот. – Зачем? Прикончить гниду, и дело с концом.
– Допросить надо, – сказал я. – Может, он про снайпера хоть что‑то знает. Когда тот выходит, куда и откуда. И сколько их здесь вообще.
– Эх, – Гришка вздохнул. – А я думал, это охота.
– Охоты разные бывают, Григорий. – Я усмехнулся. – Это загонная. И дичь возьмём живёхонькой.
– Да как?
– Есть мысли.
Я повернулся к Зубову:
– Рупор бы. Предложим ему сдаться.
Рупор нашёлся, остался после убитого политрука, через него ночами он вещал немцам антифашистские лозунги. Пока Зубов за ним ходил, я выстрелил снова. Танкист, или кто там был, больше не шевелился, но я примерно знал, куда он забился, и положил пулю в броню выше позиции, где рикошет должен был уйти вбок, от тела. Риск его зацепить всё равно оставался. Пуля чиркнула по броне, и под танком снова мелькнуло движение. И снова мне надо было менять место.
Только на этот раз я отложил винтовку и взял рупор, что принёс Зубов. И крикнул по‑немецки:
– Дойчен зольдатен! Дер нэхсте шусс тётет дих! Эргиб дих! (Немецкий солдат! Следующий выстрел тебя убьёт! Сдавайся!)
Мой голос гулко раскатился по мёртвому двору и заглох в развалинах. Из‑под танка не ответили. Мы ждали. Минуту, другую, десятую. В цехе притихли: бойцы поняли, что затевается что‑то помимо обычной пальбы, и осторожно приникли к своим проёмам.
Сбоку подобрался Егор, бронебойщик. Долго вглядывался в разутый танк.
– Это ж мой крестник, – прогудел он. – Мы его с Сенькой разували. Жильца, выходит, оставили. Может, я его с противотанкового шугану? Оно шибче выкурит.
– Можно попробовать, – задумался я. – Только тогда почти наверняка и его самого зацепишь. А он нам целый нужен.
Было тихо, словно танкист ждал темноты, чтобы уйти к своим. Но тут мы заметили движение – будто он услышал наш разговор с бронебойщиком, хотя, конечно, ничего расслышать не мог.
Из‑под танка высунулась рука, а в ней зажат белый лоскут – платок или ещё что. И лоскут этот замотался из стороны в сторону, так отчаянно и быстро, что в глазах замельтешило.
– Нихт шиссен! – донеслось из‑под днища. Голос надтреснутый. – Нихт шиссен! Их эргебе мих! (Не стреляйте! Я сдаюсь!)
– Сдаётся! – ахнул Гришка. – Струсил‑таки.
– Не стрелять, – сказал я.
Зубов прошёлся по цеху, просипел эту команду каждому расчёту. За тем, как мы выкуриваем немца, наблюдали многие.
– Ваффе вег! Гюртель аб! Ауф ден боден! – крикнул я в рупор и махнул рукой, показывая. (Оружие прочь! Ремень долой! На землю!)
Произношения у меня, конечно, никакого не было, зато все нужные слова я запомнил накрепко. Уж кто захочет, тот обязательно поймёт.
Из‑под днища на свет выпал тёмный пистолет, отлетел в сторону. Следом танкист, кряхтя и возясь в своей норе между днищем и землёй, стянул ремень с кобурой и швырнул длинной лентой‑змеёй к пистолету. Потом выполз на брюхе, головы не поднимая. В одной руке так и держал белый лоскут, вторая раскрыта, на виду. Лицо закопчённое. Пополз молодой к нашему цеху – коряво, совсем не по‑пехотному, неумело загребая локтями, и всё бормотал:
– Нихт шиссен… нихт шиссен… (Не стреляйте… не стреляйте…)
Видно, после второго рикошета здорово страшно ему сделалось. Решил, что до темноты под танком не доживёт. А до темноты было ещё, ой, как далеко. Вот он и выбрал плен. Сидеть в железной норе, слушая, как звенят по броне рикошеты и брызжет острыми ошметками над головой раскалённая оболочка пуль, и ждать, что следующая придёт ещё на ладонь ближе, – не каждый такое выдержит.
– Ай, да Сотников, – довольно просипел Зубов. – Выкурил‑таки. Живого выкурил. Штаб спасибо скажет. Это ж сколько с него вытянуть можно: из какой части, сколько машин осталось, откуда на заводы вышли. Всё ценно.
А я смотрел на ползущего и радовался. Потому что понял то, чего остальные пока не заметили.
Мы тут не единственные зрители.
Где‑то на этот белый лоскут сейчас смотрел в оптику снайпер. А может, и не один. И для того стрелка ползущий к русским танкист был уже не товарищ, а перебежчик.
А значит…
– Приготовиться, – скомандовал я своим. – Возможно, сейчас по нему будут стрелять. Смотрим вспышку. Григорий, на тебе левый сектор. Алия, ты вправо следи. Я по центру. Внимание, приготовиться к стрельбе.
– Так вот ты чего, – дошло до Зубова. – Решил снайпера выманить? Хитро.
– При хорошем раскладе – да, а тут уж как получится.
– Эх, жаль, если живым не возьмём, – Зубов поскрёб щетину.
Я недовольно дёрнул щекой, не отрываясь от оптики. В таком деле два горошка на ложку не бывает – или языка брать, или… Но немец полз, а выстрела всё не было.
– Что ж он медлит? – не выдержал Гришка. – Что не стреляет?
– Осторожничает, гад, – ответил я. – Не хочет себя выдавать. Знает, что мы сейчас за ним смотрим.
Я ждал, что немец разозлится на своего, не стерпит перебежчика. Но нет, тот стрелок считал так же, как и я: один язык‑перебежчик не стоил раскрытой позиции. Я рассчитывал на злость, а противник оказался хладнокровным. И это не радовало…
– Эх. – Гришка почесал нос. – Может, заставить его антифашистские лозунги выкрикивать? Прямо перед цехом? Тогда, глядишь, немец не стерпит, выстрелит.
– Тогда его махом снимет пулемётчик, – улыбнулся я, оценив шутку. – Немецкий.
– А может, он ждёт, – не унимался тот, – когда танкист поближе подползёт? Чтобы под самым нашим носом его шлёпнуть. Показать, какой он умелый.
