Немца подняли. Ухмылки на лице уже не было. Лицо стало жёстким, в глазах появился страх.
– Подождите уводить, про снайпера спрошу, – сказал я.
– Давай, – кивнул Зубов.
Я спросил. Долго спрашивал так и эдак. Танкист только качал головой: не знаю, мол, ничего не знаю. И, скорее всего, не врал. Откуда ему знать? Танки в глухой обороне не стоят. Пришли в бой, отработали и покатили дальше – или сгорели, или откатились. А снайпер тут орудует давно, сам по себе, и с танкистами ему не по пути.
– Пустой номер, товарищ лейтенант, – сказал я. – Не знает он. Ну или врет.
Немец смотрел на меня снизу вверх, и в глазах у него я читал одно: он уже понял, что его не расстреляют. И оттого, видно, осмелел напоследок. Заговорил сам, с вызовом и с гонором.
– Говорит, – перевёл я Зубову, – что они, немцы, культурная нация. Что международной конвенцией определен порядок обращения с военнопленными…
– Ишь ты, культурная нация, – процедил Зубов. – Я видел рвы за окраинными балками, которые и могилами не назовёшь. Просто воронка или яма, доверху полна телами наших. Все гражданские, старики, бабы… и дети. Их даже землёй не потрудились закидать: расстреляли очередную партию, свалили в яму и пошли. За что? Кто‑то чем‑то не угодил, кто‑то под руку попал, или просто под карательное настроение.
И тут у меня в голове сложился план.
– Ну что ж, – сказал я по‑немецки, глядя ему в глаза. – Говоришь, пленных вы не трогаете? Хорошо. Давай проверим.
Немец насторожился, не понимая, к чему я клоню.
– Наденешь нашу форму, красноармейскую. Ватник, шапку. И поползёшь вон туда, к своим позициям. Сдаваться. Посмотрим, как тебя примут.
– Что? – он так и вылупился на меня.
Мои слова для него звучали дико.
Я повторил, медленно. Он, наконец, понял и оживился, задышал часто.
– Вы меня отпустите? Даёте слово? И дадите белый флаг?
– Белого флага не дадим, – сказал я. – Доползёшь до своих позиций. Стрелять по тебе не будем. Крикнешь им, когда подойдёшь близко, что это ты, свой. А мы посмотрим, что они с тобой станут делать.
Немец явно обрадовался. Он думал, что перед ним недалёкий русский, который сам, по глупости, его отпускает. Доползти до сгоревших танков, а там уж рукой подать до своих. А уж свои примут и помогут. Так он, наверное, и прикидывал.
– Я согласен, – сказал он и даже подобрался.
– Что он там? – спросил Зубов.
Я отвёл командира в сторонку и вполголоса изложил.
– Так мы снайпера и выманим, – сказал я. – На бойца в ватнике и шапке, что ползёт к немецким позициям неизвестно зачем, он клюнет наверняка. Примет за разведчика или за диверсанта, а хоть и за сумасшедшего. Но такое ни один снайпер не пропустит. Палец сам спуск потянет.
– Хитро придумал. – Зубов даже повеселел.
И приятно ему было вдвойне: ненависть к этому танкисту в душе кипела такая, что он готов был прикончить его тут же, у стены, и не возиться. А так – и в дело человек пойдёт, и, глядишь, своя же пуля его настигнет.
– Живцом, значит, его пустим, – уточнил лейтенант вполголоса. – А он и не знает, что тут снайпер немецкий сидит. – Он помолчал. – А если тот не выстрелит? Немец же уйдёт. Сбежит.
– Будем надеяться, что выстрелит.
– А если нет? Снимешь его?
– Я ему слово дал, что мы стрелять не будем…
– Ну так, – Зубов поскрёб щетину, – если немец до танков доползёт и снайпер его не тронет, я его сам сниму. Я же дурной, говорил тебе. – Он прикинул, вспоминая в уме расстояние, и махнул рукой. – Хотя куда там, не достану. Далеко уже будет. Может, сам грохнешь тогда? Ты пойми, Сотников, любое слово, данное фашисту – не в счёт. Не грех его нарушить. Они, вон, договор с нами подписали о ненападении. И что? На весь мир договор нарушили в одну ночь – и ничего, не поперхнулись. А тут какому‑то убийце словцо не сдержим. Переживем. Ну так что?
– Чуйка моя говорит: выстрелит тот снайпер по немцу, не утерпит.
Дальше уже ребята взялись за дело. Нарядили пленного в дырявый красноармейский ватник, нахлобучили замызганную шапку. В нашем обмундировании, закопчённый и небритый, он и вправду стал похож на красноармейца‑окопника. Немец затянул завязки шапки, и было видно, как он доволен: полдела, считал, уже сделано.
Вывели его наверх, к пролому, показали направление. И немец пополз.
* * *
Мы с группой заняли позиции.
– Смотрим, откуда будет выстрел, – командовал я. – Гришка, Алия, каждый свой сектор. Появится вспышка – бейте чуть поверх неё, сразу. И сами не высовывайтесь. Терпение не теряйте.
Вечерело. Солнце садилось, тени от разбитых стен вытянулись меж цехов. Танкист медленно полз к немецким позициям, и со стороны это и вправду выглядело так, будто крадётся наш разведчик или сапёр.
«Давай, давай. Шустрее ползи. Сейчас совсем стемнеет», – шипел я про себя, глядя в оптику.
Постоянно смотреть за ним было нельзя: это потеря своего сектора. Я оторвал взгляд от ползущего и вернул его на закреплённый за мной участок развалин. Двор мы сразу поделили натрое: мне центр, Гришке левый край, Алие правый.
Немец уже почти дополз до первого сгоревшего танка. Ещё немного – и он под него юркнет, а там, по темноте, до своих рукой подать.
– Чёрт, – просипел рядом Зубов, вжавшись в перископ. – Не клюёт снайпер. Уйдёт ведь. Уйдёт, гад!
Танкист подобрался под самое днище танка, миновал его. Замер, оглянулся на наш цех. И пополз дальше, откуда до слепой зоны оставался один бросок.
– Стреляй, Сотников, – выдохнул Зубов. – Уйдёт. Прошу, стреляй!
А я держал палец на спуске и не стрелял. Ждал. Ждал и тот, другой, в развалинах.
«Ну, – думал я, глядя в серую дымку за немецкими позициями. – Ну же. Твой выход».
Немец, уже заметно осмелев, приподнялся для последнего рывка.
– Все! – выдохнул Зубов. – Уйдет сука! Стреляй!
Бах! – прогремел выстрел.
Глава 8
Выстрел хлестнул со стороны немецких развалин, и танкист вдруг дернулся на последнем рывке и, распластавшись, замер.
Я ждал этого выстрела весь день. И всё равно вздрогнул. Слишком долго тянулась тишина, слишком поверил я под конец, что осторожный снайпер не клюнет на живца. А он все‑таки не выдержал!
– Вон он! – крикнул Гришка.
И тут же выстрелил. Влево, меж обрушенными фермами.
Снайпер проявился в Гришкином секторе, и тот не сплоховал. Я перевёл ствол к насыпи за фермами и увидел: среди перекрученного железа и битого кирпича, в месте, которое беглый взгляд обычно проскакивает, резко шевельнулась лежащая фигура в маскировочном костюме. Гришка попал, но снайпер был еще жив. Фигура попробовала отползти, но грохнул второй выстрел, и попытка оборвалась. Немец ткнулся головой в обломки и больше не шевелился.
А Демидов, сияя от счастья, вскочил и побежал ко мне.
– Убил! Снайпера снял! Вы видели?
– Ляг, дурень! – рявкнул я и при этом рванулся к нему.
Благо он был уже совсем рядом, так что я без церемоний повалил паренька на пол цеха, в грязь, и сам упал рядом.
Бах! – тут же издали прогремел выстрел.
– Ай! – воскликнул Гришка и схватился за ухо.
Пуля чиркнула его по верхнему краю уха и звонко цвикнула в кирпич за спиной. Задержись я хоть на долю секунды – она попала бы ему точно в голову.
По шее Демидова обильно потекла кровь.
– Бестолочь! – прошипел я. – Учишь тебя, учишь, никакой выдержки, что ты сайгаком поскакал⁈
А следом, буквально через секунду, грянул ответный выстрел, уже с нашей стороны, от соседнего проёма. Это моментально сработала Алия.
Мы с Гришкой вжались в пол.
– Алексей, – пролепетал он, белый как мел. – Кровь у меня… меня ранили…
– Сам виноват! – пробурчал я. – Что я вам талдычил? Сделал выстрел – уходи. А ты вообще запрыгал! Их двое было. Будешь теперь этот урок помнить, ухо‑то небось напополам почекрыжили.
