Наставникъ 1 (СИ) - Старый Денис

— Господин учитель, а я видел… Коли помощь нужна, так мы сразу, с прилежанием. Для того сюда и поставлены, дабы всё видеть, — такими словами встретил меня тот служивый, что всю ночь проспал, не добудиться. — Подсобили бы, в обиду не дали бы.

Да и сейчас, когда я выходил во двор, он явно почуял неладное и спрятался где-то. Никто и никогда не ищет себе проблем. Все желают считать себя смелыми и решительными людьми, но на поверку частенько выходит всё совершенно иначе. И ещё посмотрел на меня ожидающим взглядом. Думает, денег за рвение дам? Для того и слова были сказаны о помощи? Да и были бы, не дал.

Зайдя в свою комнату, я выдохнул. И для меня такие поступки тоже не проходят бесследно. Ну хорошо, что хотя бы не начало трясти от адреналинового отката. А внутри еще и чужие эмоции пробовали вырваться наружу. А там сплошь какие-то малодушные переживания.

Так что, достаточно быстро придя в себя и нацепив на лицо маску дружелюбия, я направился в столовую. Позавтракать необходимо, я же почти что сутки ничего не ел. И поесть где-то еще не получится.

Овсяная каша… Два варёных яйца и булочка! Это просто сказка, а не завтрак, если из-за голода был готов к тому, чтобы хрустеть чёрствыми сухарями. И каша, ну пусть была и жидковатой, но ее навалили много. Не сладкая, но соль в каше была.

— Не сочтите за труд, милостивый государь, но я бы попросил вас пересесть за другой стол, — вот так, когда я подошёл к компании из четырёх человек, явно из педагогического состава гимназии, мне в грубой форме отказали в компании.

А я думал, что был шанс наладить отношения с коллегами. Ну или хотя бы перевести их в нейтральную плоскость. Не хотят? Ну так и я не настаиваю.

— Если вам, сударь, будет так угодно, то вы можете сбежать от моей компании. Сами и пересаживайтесь. В ином же случае вам придётся терпеть мое общество, — с этими словами я присел за стол, где были преподаватели. — Не вам указывать мне место.

Ещё не хватало мне сейчас взять и уйти за единственный пустующий столик, расположенный в самом углу немаленькой столовой. Так я распишусь в своей слабости, что прогнулся под мнение этого, для меня пока сомнительного общества. Если кому-то надо, пусть они уходят.

Педагоги начали переглядываться друг с другом, когда я, невзирая ни на какие нормы приличия, просто закидывал, как уголь в топку паровоза, кашу в рот. Чуть хватило терпения почистить вареные яйца, а то мог бы со скорлупой проглотить. Голод жуткий.

— Вы, однако, ведёте себя вызывающе, — сказал господин средних лет с копной пышных волос и румяными щеками.

— И что последует? — быстро проглотив очередную ложку несладкой, недосоленной и слишком водянистой каши, спросил я.

— То, что вы и не можете быть в приличном обществе, кое, несомненно, собралось за этим столом, — ответил ещё один деятель, явно постарше.

Да, я в прошлой жизни не всегда с коллегами ладил, так как предпочитал больше работать, чем участвовать в различных интригах. Никого не сдавал, при этом никому не помогал халтурить в работе, коллег не обсуждал.

Но сейчас нейтральничать не выйдет.

— Пожалуй, что я сыт, — сказал третий учитель и поднялся. — Честь имею.

Я не обращал внимания на эти выпады, начиная чистить небольшие варёные куриные яйца. Живот бурчал, требуя топлива. И я спешил его предоставить. Чуть заставил себя не смотреть на фаянсовые тарелки с недоеденными завтраками. Но если бы я еще и подчистил за коллегами, но уже во век не отмылся.

— Вы невеж… — попробовал один из оставшихся учителей начать оскорбительную речь, но я его тут же перебил.

— Если не желаете прямо сейчас, причём прилюдно, чтобы и ученики это слышали, получить оскорбления в ответ, а то и вызов на дуэль, то будьте любезны держать себя в руках, — сказал я. — А вообще, господа, сперва нужно объяснить причины вашей невежливости, после чего уже заниматься этим спектаклем.

— Причин множество, — пробурчал один из них и направился на выход.

Скоро я остался один. А ведь читал, что дуэлей в первой половине XIX века было очень много, и даже что не было того мужчины, который бы за свою жизнь хоть несколько раз не стрелялся. Или мне попадаются не совсем мужчины, или они дорожат своим рабочим местом и статусом, может быть, и жизнями избыточно, не в духе времени.

Или здесь сплошь добропорядочные верноподданные Его Императорского Величества, что вняли указу государя, который запрещал дуэли? Насколько я знаю как историк, каждый император издавал закон, запрещающий поединки, но мало когда этот закон работал.

Ведь достаточно перед дуэлью написать, что прощаешь своего убийцу, и того строго не осудят. Ну если только поединок не резонансный, как, к примеру, у Дантеса с Пушкиным.

Я недолго был в столовой. Ел очень быстро. Так что ещё не успел скрыться за дверью последний из строптивых моих коллег, как я и сам поднялся и направился к учебным кабинетам, чтобы найти тот, где состоится мой первый урок.

Посмотрел на бумагу, что мне вручил директор. Естествознание… Так назывался тот предмет, который должен был преподавать травмированный учитель Александр Петрович Соц, любимчик, насколько я смог воспользоваться памятью реципиента, преподавательского состава. Один из заводил у коллег. Явно же не мой друг.

Всего в гимназии было шесть учебных классов, так что излишне долго блуждать по длинным коридорам и лабиринтам корпуса мне не пришлось. Кабинет, на котором краской была нарисована цифра «один», находился буквально в десяти шагах от столовой.

Вот в него я и зашёл…

Глава 9

Ярославль, 11 сентября, 1810 года.

Давно я не входил в аудиторию с таким трепетом и волнением. Словно только что окончил педагогический институт и иду на свой первый самостоятельный урок.

Это, наверное, сродни тому, что испытывает артист, выходя на сцену. Ты можешь быть опытным актером, сыграть в десятках спектаклей, сняться в кино — но мандраж перед выходом на публику будет преследовать тебя всю жизнь. Не у всех так, но у многих.

Пусть я не актёр, чтобы знать это наверняка. Впрочем, каждый учитель — в каком-то смысле артист. Его зрители — не только ученики, пусть они и сидят в первом ряду, но и родители, занимающие партер, администрация, взирающая на все действо из ложи. Нередко зрителями становятся и посторонние люди, которые не имеют отношения к школе, ну, если только не учились в ней когда-то. Эти обязательно будут следить за твоей жизнью — чтобы ты не опорочил честь и достоинство учителя, вдруг появившись в трениках у магазина с бутылкой пива. А ведь и учителю порой пива хочется. Не злоупотребить, но под хоккей всю свою жизнь ограничиваться только квасом?..

Вдох-выдох. Ни пуха мне, ни пера!

— Здравствуйте, — произнёс я с маской невозмутимости и деловитости, входя в кабинет.

Около двух десятков голов демонстративно отвернулись в сторону. Никто не встал, не поприветствовал меня. Я выдержал небольшую паузу. Затем взглянул на классную доску. Там каллиграфическим почерком, белым мелом по темно-синей доске, было написано: «Грязный поступок».

— А это хорошо, что вы сразу же написали тему начальной части нашего урока, — сказал я. — То, что вы признали свой поступок грязным, сиречь недостойным — сие уже путь к исправлению.

Внешне я не показал, что возмущён. Эмоции эмоциями, но рассудок мой холоден и остр. Мне нужно поставить эту картину к свету так, чтобы ученики сами повернулись ко мне. И не для того ли я всю свою прошлую жизнь не прекращал учиться и работать над собой, чтобы справиться и здесь со сложной ситуацией?

Пауза рисковала затянуться, а ученики по-прежнему сидели с отвернутыми головами, протестуя и не желая смотреть на меня. Что ж… схитрим.

— В древних обществах и государствах рабы не смели посмотреть на своего господина. Они отворачивали головы, лишь бы хозяин не почувствовал их взгляд. Вот так же должны были сидеть, лишь слушать своего господина и распорядителя их жизни, — сказал я, присаживаясь за учительский стол.