Змий из 70х II (СИ) - Симович Сим

Змиенко навис над ней. Его дыхание стало тяжелым, рваным.

— Искусство, которое нельзя показывать толпе, — хрипло бросил он.

Его горячие ладони собственнически заскользили по ее бедрам. Хирург знал анатомию в совершенстве — каждое прикосновение его длинных пальцев било как разряд тока, заставляя натренированные мышцы балерины дрожать от невыносимого предвкушения.

Его губы спускались ниже, оставляя влажные следы. Лера выгнулась дугой, до боли впиваясь короткими ногтями в его спину.

— Ал… сейчас… — сорвалось с ее губ.

Он вошел в нее резким, глубоким толчком.

Лера вскрикнула, прикусив губу, и подалась навстречу. Никакой медленной прелюдии. Только дикий, рваный ритм двух изголодавшихся людей. Ал двигался властно, подчиняя своей воле, но Лера отвечала на каждый толчок с первобытной грацией. Она крепко оплетала его ногами, притягивая еще ближе и заставляя терять контроль.

Тишину разрывало только их сбитое дыхание. Воздух в спальне стал густым, раскаленным. Змиенко перехватил ее тонкие запястья, намертво вжимая их в подушки, и ускорил темп.

Она сорвалась первой. Мощная волна накрыла ее с головой, заставив выгнуться натянутой струной. Ее крик потонул в его губах.

Ал ответил на ее спазм последним, самым глубоким толчком. Глухо зарычал и обессиленно рухнул рядом, зарываясь лицом в раскинутые по подушке пепельно-рыжие волосы.

Их бешено колотящиеся сердца постепенно сливались в один ровный, успокаивающий ритм. В зимней спальне пахло терпким желанием и оглушительным, абсолютно личным триумфом.

Тишина в спальне продлилась недолго.

Ал приподнялся на локтях, нависая над Лерой. Его кожа, все еще влажная и горячая, лоснилась в тусклом свете уличного фонаря. Он медленно обвел взглядом ее лицо, припухшие от поцелуев губы и разметавшиеся по подушке рыжие пряди. В его глазах не было усталости — только темный, тяжелый голод хирурга, который нашел идеальную патологию страсти и не собирался останавливаться.

— Думала, я тебя отпущу? — его голос вибрировал у самого ее уха.

Лера не ответила. Она лишь вызывающе приподняла подбородок, глядя на него сквозь ресницы. Ее руки, тонкие и сильные, скользнули по его широким плечам вниз, впиваясь ногтями в напряженные мышцы поясницы. Она потянула его на себя, заставляя почувствовать, как снова пробуждается его плоть.

Ал перехватил ее ладони, сцепляя пальцы в замок и прижимая их к матрасу по обе стороны от ее головы. Он не спешил. Хирург начал медленно, мучительно долго спускаться поцелуями ниже: к ложбинке между грудей, к впалому животу, к острым тазовым костям.

Лера выгнулась, сдавленно вскрикнув, когда его язык коснулся нежной кожи внутренней стороны бедра.

— Ал… перестань… — сорвалось у нее, но пальцы ног инстинктивно впились в простыню.

— Нет, — отрезал он, не отрываясь от своего занятия.

Его ласки стали жестче, откровеннее, лишая ее последних зачатков самообладания. Змиенко работал с ее телом так, словно проводил самую важную операцию в жизни: безошибочно находил нервные окончания, заставляя балерину заходиться в рваном, судорожном дыхании.

Когда она была уже на пределе, Ал резко развернул ее спиной к себе. Он прижал ее лицом к подушкам, накрывая своим тяжелым, литым телом. Его рука собственнически легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая их назад.

Он вошел в нее одним мощным, сокрушительным движением.

Лера заглушила крик в подушке. Ритм стал быстрым, почти яростным. В этой близости не было нежности — только животная, первобытная жажда обладания. Ал задавал властный, гипнотический темп, от которого у Леры темнело в глазах. Каждый его толчок отзывался в ней электрическим разрядом.

— Ты моя, — прорычал он ей в самое плечо, оставляя на коже багровый след от укуса. — Весь этот театр, весь этот город… пусть смотрят. Но принадлежишь ты только мне.

Лера не могла говорить. Она лишь металась под ним, ловя ртом воздух и отвечая на его натиск с отчаянной, балетной силой. Стены квартиры словно растворились, оставляя их двоих в эпицентре раскаленного шторма.

Развязка накрыла их одновременно. Ал до боли сжал ее бедра, вжимая в себя, и замер, содрогаясь в мощном выбросе. Лера забилась в его руках, чувствуя, как внутри всё взрывается миллионами искр, пока мир окончательно не перестал существовать.

Они лежали в темноте, тяжело и часто дыша. Ал не отстранялся, продолжая крепко обнимать ее со спины, словно охраняя свою добычу.

— Завтра я никуда тебя не пущу, — хрипло бросил он, целуя ее влажную лопатку.

— Попробуй, доктор, — прошептала она, закрывая глаза. — Попробуй.

Глава 7

Очередное утро семьдесят первого года ворвалось в спальню через щель в шторах, высвечивая в воздухе ленивые пылинки и гору разбросанной одежды на паркете.

Первым проснулся телефон. Эбонитовое чудовище в коридоре зашлось в истеричном, дребезжащем припадке. Ал, не открывая глаз, нащупал рукой край одеяла и натянул его на голову.

— Это из клиники, — проглухо высказал он в подушку. — Смирнов наверняка забыл, как расшифровывать анализ мочи.

— Нет, это из театра, — пробормотала Лера, зарываясь носом в его плечо. — Балетмейстер хочет уточнить, не выросли ли у меня ноги за ночь после его замечаний о юбках.

Телефон замолчал на три секунды, выдохнул и зазвонил с удвоенной яростью. Спустя мгновение к нему присоединился звонок в дверь — настойчивый, ритмичный, явно принадлежащий кому-то, кто привык, что ему открывают по первому требованию.

Ал резко сел в кровати. Вид у гениального хирурга был воинственный: взлохмаченные волосы, фиалковые глаза, полные праведного гнева, и багровая царапина от ногтей на плече.

— Ну всё. Армия идет в наступление.

Он рывком поднялся, накинул халат и, не завязывая пояса, зашагал в коридор. Лера, набросив на плечи его вчерашнюю рубашку, которая висела на ней как парус, выглянула из-за косяка.

Ал подошел к телефону, который как раз зашелся в очередном треморе. Он не стал снимать трубку. Вместо этого он схватился за шнур и с коротким, профессиональным «хруст» выдернул его из розетки.

В квартире повисла оглушительная, блаженная тишина. Но в дверь продолжали колотить.

— Альфонсо! — донесся из-за дубовой панели приглушенный, властный голос. — Я знаю, что ты там! Открывай, у нас ЧП в министерстве!

— Это Борис Ефимович, — прошептал Ал, оборачиваясь к Лере. — Главврач лично притащился. Видимо, чиновник из Минкульта всё-таки накатал жалобу, и теперь они делят мою голову.

— Не открывай, — Лера лукаво прищурилась, прислонившись к стене. — Скажем, что нас похитили инопланетяне. Или что мы уехали на гастроли в Магадан.

Ал посмотрел на дверь, потом на Леру. В его глазах вспыхнул озорной огонек, который редко видели пациенты. Он подошел к двери, приставил палец к губам, требуя тишины, и… запер замок на второй оборот. Громко. Чтобы по ту сторону точно услышали.

— Змиенко! Ты что, заперся⁈ — Борис Ефимович за дверью аж поперхнулся. — У меня под окнами черная «Чайка» стоит, меня расстреляют без твоего отчета!

— Борис Ефимович! — крикнул Ал, не открывая двери. — У меня карантин! Редкий случай тропической лихорадки, привезенный из Африки! Инкубационный период — сорок восемь часов. Вход строго в противочумных костюмах! Передайте министерству, что я занят спасением собственной жизни!

За дверью воцарилось шокированное молчание. Потом послышался топот удаляющихся шагов и приглушенное ворчание о «сумасшедших гениях».

Ал обернулся к Лере. Он выглядел как победитель в самой нелепой битве года.

— Карантин, значит? — Лера подошла к нему, поправляя воротник его огромной рубашки. — И чем же мы будем лечиться, доктор?

— Исключительно постельным режимом и усиленным питанием, — Ал подхватил ее на руки, заставляя вскрикнуть от неожиданности. — У нас в холодильнике осталось что? Объявляю нашу квартиру территорией, свободной от социализма, планов на пятилетку и балетных комиссий.