Змий из 70х II (СИ) - Симович Сим

— А как же твои пациенты? — она шутливо толкнула его в грудь.

— Петров справится. Вчера он наложил идеальный шов. Если за сегодня никого не убьет — значит, мой метод воспитания работает.

Он понес ее обратно в спальню, мимо безмолвного телефона с сиротливо висящим проводом. На кухне свистел чайник, за окном 1971 год продолжал свою серую суету, а в сталинской высотке два самых разыскиваемых человека Москвы собирались провести лучший завтрак в своей жизни, состоящий из шпрот, смеха и абсолютного нежелания возвращаться в реальный мир.

— Доктор, а осмотр будет? — прошептала Лера, когда он опустил ее на кровать.

— Обязательно, — серьезно кивнул Ал, стягивая халат. — У меня подозрение на острую нехватку внимания к моей персоне. Будем оперировать.

Ал выставил на кровать массивный серебряный поднос, который обычно пылился в серванте со времен сталинских банкетов его отца. Сейчас этот поднос выглядел как алтарь гедонизма посреди мятых простыней.

— Итак, — Ал торжественно водрузил в центр блюдо с горой тончайших ломтиков подкопченной осетрины. — У нас есть «экспортный» вариант из спецраспределителя, баночка иранской черной икры, которую мне всучил благодарный пациент из Внешторга, и те самые шпроты — наш стратегический резерв.

Лера, завернутая в одеяло по самые подмышки, восторженно охнула. Она подтянула к себе тарелку с аккуратными треугольниками белого хлеба, густо намазанными настоящим вологодским маслом.

— Ал, если об этом завтраке узнает твой парторг, нас сошлют на Колыму за «разложение быта», — она подцепила вилкой икринку и отправила её в рот, зажмурившись от удовольствия. — М-м-м… Божественно. Это вкуснее, чем все фуршеты в Гранд-опера.

— Пусть ссылают, — хирург невозмутимо вскрыл банку венгерского горошка «Глобус» коротким, точным движением скальпеля, который он предусмотрительно прихватил с кухни. — Там наверняка тоже нужны врачи и балерины. Будем организовывать театр в вечной мерзлоте.

Он разлил по маленьким хрустальным рюмкам ледяную «Столичную» из запотевшей бутылки.

— За карантин, — сухо звякнуло стекло. — И за то, чтобы Борис Ефимович не выломал дверь до вечера.

Они ели жадно и весело, обмениваясь кусочками рыбы прямо из рук. Ал, всегда такой собранный и суровый в белом халате, сейчас с азартом рассказывал, как вчера в антракте у чиновника из Минкульта буквально задергался левый глаз, когда он услышал фамилию Змиенко.

— Ты бы видела его, Лера. Он пятился так быстро, что чуть не снес поднос с эклерами у официантки. Я всерьез опасался за его коронарные сосуды.

— Ты ужасен, — хохотала Лера, вытирая капельку масла с угла его губ. — Ты же его запугал до икоты! Он теперь будет обходить Большой театр за три квартала.

— Это и была цель терапии, — док перехватил её руку и нежно прикусил палец. — Никто не смеет портить тебе кровь. Для этого у тебя есть я.

Когда с осетриной и икрой было покончено, а в банке со шпротами осталось только ароматное масло, Лера лениво откинулась на подушки.

— И что мы скажем завтра? — спросила она, глядя в потолок, где плясали солнечные зайчики. — Телефон вырван, дверь заперта, главврач послан в Африку… Нас уволят.

— Не уволят, — Ал притянул её к себе, вдыхая запах её кожи, смешанный с тонким ароматом дорогих духов и шампанского. — Я скажу, что проводил уникальный медицинский эксперимент по изучению влияния балета на восстановление психики хирурга после тропических стрессов. А если серьезно… Петров сегодня спасет пару жизней, Борис Ефимович выпьет валерьянки и успокоится, а министерство… министерство подождет. Гениев в этой стране мало, а таких, как мы — вообще двое.

Он перевернул её на спину, нависая сверху.

— Кстати, эксперимент еще не окончен. Требуется повторное обследование.

— Доктор, у вас очень настойчивые методы лечения, — прошептала Лера, обвивая его шею руками.

— Самые эффективные в тысячелетии, — подтвердил Ал, окончательно забывая и про горошек, и про разгневанное начальство за дверью.

Солнечный диск лениво полз над высотками, расчерчивая спальню длинными полосами света. На подносе, водруженном прямо в центр измятых простыней, царил художественный беспорядок: серебристая кожица копченой рыбы, пустая жестянка с яркой заграничной этикеткой и крошки свежего багета.

Ал откинулся на подушки, закинув руки за голову. Тонкая струйка дыма от сигареты тянулась к лепнине на потолке.

— Знаешь, — Лера лениво выводила пальцем узоры на его груди, обходя старые шрамы, — завтра Борис Ефимович будет смотреть на тебя так, будто ты съел его любимую канарейку. Без соли и под протокол.

— Переживет, — Ал прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной, которую не прерывал даже вырванный с мясом телефонный шнур. — Скажу ему, что у меня был приступ экзистенциальной тоски. В наших широтах это звучит достаточно весомо, чтобы не уволили за потерю контроля над кадрами.

— А я? — Лера приподнялась на локте, и рыжие волосы каскадом рассыпались по его плечу. — Мой балетмейстер вчера чуть не съел свой галстук от восторга, а сегодня я просто… растворилась. Решат, что прима окончательно зазвездилась.

— Скажи, что репетировала партию Спящей красавицы в естественной среде обитания, — Ал наконец стряхнул пепел в пустую жестянку из-под венгерского горошка. — В конце концов, ты имеешь право на каприз. Особенно если этот каприз весит восемьдесят пять килограммов и умеет штопать аорты.

Они пролежали так еще час, обсуждая всякую чепуху: от дефицитных французских духов до того, не завести ли им кота, который будет важно встречать их после ночных смен. Но у этой «блокады» был особый привкус — привкус украденного у системы времени.

— Слышишь? — Лера вдруг замерла.

В подъезде послышались шаги. Но не тяжелые и властные, как у главврача, а легкие, почти танцующие. Следом раздался деликатный, едва слышный стук в дверь.

— Это не Борис, — Ал нахмурился. — И не милиция. Те обычно заходят вместе с косяком.

Он нехотя поднялся, накинул халат и пошел к двери. Посмотрел в глазок. Усмехнулся.

— Свои.

За дверью стоял Петров. Молодой ординатор выглядел помятым, с темными кругами под глазами, но в руках сжимал промасленный сверток, от которого одуряюще пахло горячим тестом и сахарной пудрой.

Ал приоткрыл дверь на цепочку.

— Петров? Вы решили пополнить список тех, кого я уволю к чертовой матери?

— Альфонсо Исаевич! — парень едва не выронил пончики. — Я… я просто зашел сказать… В пятой палате больной задышал сам! Шов сухой. Я всё сделал по вашему протоколу. Борис Ефимович рвал и метал, опять искал вас по всем адресам, а я сказал, что вы на срочной консультации в спецраспределителе. Он сразу замолчал.

Змий усмехнулся. Парень быстро учился не только шить, но и выживать в этих бетонных джунглях.

— Молодец, Петров. Сверток оставьте на коврике и исчезните. Завтра в восемь ноль-ноль жду в ординаторской. Опоздаете на минуту — пойдете ассистировать Когану на грыжах.

— Понял, Альфонсо Исаевич! — Петров просиял и почти бегом бросился вниз по лестнице.

Ал вернулся в спальню с горячим свертком.

— Вот видишь, — он бросил пончики на кровать, рядом с остатками осетрины. — Машина крутится и без моего участия. А Петров — будущий гений. Умеет вовремя и вдохновенно наврать начальству.

— Кажется, у твоего ученика большое будущее, — Лера уже разворачивала бумагу, вдыхая сладкий аромат. — А у нас — еще целый вечер абсолютной, незаконной свободы.

Она потянула его на себя, сбрасывая халат с его плеч.

— К черту деликатесы, Ал. У нас остывают пончики. И кажется, мой карантин требует еще одной порции интенсивной терапии.

Утро в Третьей градской началось с грозового затишья.

Ал шел по коридору, и шум шагов его начищенных туфель чеканил ритм по свежевымытому линолеуму. На нем был безупречно отглаженный халат, из нагрудного кармана которого поблескивало золотое перо дорогой ручки. Вид у хирурга был вызывающе отдохнувший — фиалковые глаза светились спокойной, почти сытой уверенностью хищника, который отлично провел выходные.