Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

Он открыл дверь кабинета. Поскрёбышев на месте, с блокнотом, с карандашом, с выражением вечной готовности.

– Александр Николаевич. Соедините меня с Кагановичем. И – найдите мне справку по горно‑обогатительным комбинатам, построенным за последние пять лет. Какие, где, мощность, стоимость. К вечеру.

Поскрёбышев кивнул и потянулся к телефону. Он не спрашивал зачем. Он никогда не спрашивал зачем.

А за окном июльская Москва. Жаркая, пыльная, зелёная. Город, который не знал, что в пустыне за три тысячи километров, в горах, где плавится камень, пятеро людей нашли то, что может изменить – не войну, нет, война решится другим, но то, что будет после. Ту жизнь, ради которой всё это затевалось.

Золото. Тридцать семь и четыре десятых грамма на тонну.

Глава 30

Письма

25 июля – 18 августа 1939 года. Москва

Лето в Москве выдалось жарким, и Сергей работал с открытым окном, хотя Поскрёбышев каждый раз морщился: сквозняк, пыль с улицы, мухи. Но без окна в кабинете было нечем дышать, а кондиционеров в Кремле не водилось. Не изобрели ещё. Или изобрели, но не здесь.

Папки лежали на столе тремя стопками: левая – срочное, средняя – важное, правая – текущее. Система, которую Сергей выработал за три года, простая и работающая. Поскрёбышев сортировал, Сергей читал. Иногда по двенадцать часов в день, иногда по шестнадцать.

Сегодня в левой стопке было четыре папки. Две по Халхин‑Голу. Одна из Берлина. Одна из Ленинграда, от Исакова.

Сергей начал с Халхин‑Гола.

Жуков писал коротко, по‑военному. «Противник активен, но инициатива наша. Авиация господствует. Потери умеренные. Снабжение налажено, благодарю за эшелоны. Готовлю операцию, срок – август. Подробности доложу лично или шифром».

Подробности Сергей знал и без доклада. Шапошников держал его в курсе: пятьсот танков, триста самолётов, пятьдесят тысяч человек. Всё это стягивалось к Халхин‑Голу тихо, по ночам, под маскировочными сетями. Японская разведка ничего не видела. Или видела, но не понимала.

Двадцатого августа Жуков ударит. Через двадцать пять дней.

Вторая папка – списки. Потери, награды, представления. Сергей читал фамилии, незнакомые, чужие. Рядовой Иванов, сержант Петренко, лейтенант Ким. Убит, ранен, пропал без вести. Медаль «За отвагу», орден Красной Звезды. Люди, которых он никогда не видел и не увидит, – они умирали за тысячи километров от этого кабинета, пока он сидел у открытого окна и читал бумаги.

На третьей странице знакомая фамилия. Джугашвили Я. И., лейтенант. Корректировщик артиллерийского огня. Представлен к медали «За отвагу». Ранен (легко, осколочное, левое плечо). От эвакуации отказался. В строю.

Сергей прочитал дважды. Ранен. Легко. В строю.

Он не знал, что чувствует. Страх? Облегчение? И то, и другое, смешанное в пропорции, которую невозможно было определить. Яков был там, под пулями, и Сергей отправил его туда сам. Своим решением, своей подписью.

Если бы Яков погиб – это была бы его вина. Не Жукова, не японцев. Его.

Но Яков не погиб. Ранен легко. В строю.

Сергей положил папку в стопку прочитанных и взял следующую. Берлин.

⁂

Риббентроп соглашался на всё.

Молотов докладывал об этом вчера, сухо и точно, как всегда. Немцы готовы подписать договор о ненападении. Готовы признать советские интересы в Прибалтике, Финляндии, восточной Польше, Бессарабии. Готовы приехать в Москву в любой день, когда скажет Сталин.

Сергей сказал: двадцать третьего августа.

Не раньше. Двадцатого Жуков начнёт наступление. К двадцать третьему японцы будут разгромлены или почти разгромлены. Риббентроп прилетит в Москву и узнает, что Советский Союз только что выиграл войну на востоке. Маленькую войну, но выиграл.

Это изменит тон переговоров. Не сильно, но изменит. Немцы будут знать, что имеют дело не с отсталой страной, которую можно запугать, а с державой, способной бить и побеждать.

Молотов спросил: а если Жуков не успеет?

Сергей ответил: успеет.

Он не объяснял, откуда знает. Не мог объяснить. Знал из той памяти, которая была его проклятием и его единственным преимуществом. В реальной истории Жуков разгромил японцев за одиннадцать дней. Здесь, с лучшей подготовкой, с лучшей связью, с лучшим снабжением, справится быстрее.

Должен справиться.

Четвёртая папка – Исаков.

Доклад краткий, на двух страницах, с приложением фотографий. Пять канонерок на воде, шестая спущена на прошлой неделе, орудия монтируют. Ещё две на стапелях: корпуса готовы, но усиление палуб под тяжёлые орудия задерживает. Пристрелочные стрельбы по щитам в Финском заливе: шестидюймовые Канэ дали рассеивание в норме, восьмидюймовые хуже ожидаемого. Исаков писал: «Необходима повторная пристрелка после регулировки станков. Прошу дополнительно двадцать снарядов из резерва Воронова».

Десантные баржи: двенадцать из четырнадцати спущены, аппарели установлены. Исаков планировал учебную высадку на начало августа, первые комплексные учения с канонерками. Просил согласования: район учений нужно было закрыть для рыбаков и каботажного судоходства, а это значило привлечь внимание.

Сергей написал на полях: «Согласен. Учения провести. Доложить результаты лично». Подчеркнул «лично». Бумаге такие вещи доверять нельзя.

⁂

Дни тянулись одинаковые, похожие друг на друга, как вагоны товарного поезда. Утром – папки, доклады, совещания. Днём – ещё папки, ещё доклады. Вечером – Светлана, если приезжала с дачи, или снова работа, если не приезжала.

Светлана приезжала редко. Лето, каникулы, подруги. Тринадцать лет – возраст, когда отец уже не центр вселенной, а где‑то на периферии, между школой и первыми влюблённостями. Сергей не обижался. Радовался, что у неё нормальная жизнь. Насколько может быть нормальной жизнь дочери Сталина.

Василий прислал письмо из Качинской школы. Короткое, бодрое, с ошибками. «Летаю, учусь, всё хорошо. Скоро выпуск, буду лейтенантом. Приеду в отпуск, если отпустят». Сергей ответил: приезжай. Знал, что Василий не приедет. Найдёт причину, отговорку. Не хотел видеться. Всё ещё не хотел.

От Якова писем не было. Да и откуда им быть – почта с Халхин‑Гола шла три недели, если вообще доходила. Только строчки в рапортах. Жив. Воюет.

Сергей ловил себя на том, что ищет эту фамилию в каждом списке. Джугашвили. Убит? Нет. Ранен? Нет. В строю.

Однажды, поздно вечером, он достал фотографию. Старую, ещё довоенную, из тех времён, когда настоящий Сталин ещё фотографировался с детьми. Яков – подросток, худой, нескладный, с испуганными глазами. Рядом Василий, совсем маленький. И Светлана, младенец на руках у няни.

Трое детей. Чужих детей, ставших его. Или не ставших. Светлана – да, она приняла его, полюбила. Василий – нет, держал дистанцию, не доверял. А Яков?

Яков был загадкой. Взрослый человек, тридцать два года, своя жизнь, своя семья. Человек, которого Сергей почти не знал и которого отправил на войну. Зачем? Чтобы спасти от худшей судьбы? Чтобы дать шанс стать собой?

Или просто – чтобы не решать, как с ним жить дальше?

Сергей убрал фотографию в ящик стола. Не время для таких мыслей. Через три недели пакт. Через четыре – Польша. Через три месяца – Финляндия. Мир катился к войне, и его дело готовиться, а не думать о том, любит ли его сын, которого он видел три раза за три года.

⁂

Восемнадцатого августа, за два дня до наступления, пришла шифровка от Жукова.

«Всё готово. Войска на позициях. Противник не подозревает. Начинаю двадцатого в четыре сорок пять по местному времени. Жуков».

Сергей прочитал, сжёг бумагу в пепельнице, как положено. Дым поднялся к потолку, тонкий, синеватый.

Через тридцать шесть часов начнётся. Пятьсот танков пойдут вперёд. Тысячи людей побегут в атаку. И где‑то среди них – лейтенант с рацией, который наводит снаряды на цели и не знает, что его отец сидит в кремлёвском кабинете и смотрит на дым сгоревшей шифровки.