В той истории Яков погиб в плену. Так и не простив отца. Так и не написав такого письма. Умер в сорок третьем, в немецком лагере. «Солдата на офицера не меняют» – последние слова, которые дошли до Москвы. Упрямый до конца. Отцовская черта, хотя ни тот ни другой не признали бы этого вслух.
Здесь – написал. Живой, в тылу, с орденом или без, – но живой. И написал.
Сергей положил фотографию обратно в ящик, рядом с конвертом. Не ответит – не сейчас. Может, когда Яков вернётся в Москву. Может, они сядут за стол не кремлёвский, а дачный, на веранде, где пахнет сосновой смолой и чаем, – и поговорят. Не как вождь и подчинённый. Как отец и сын. Без свидетелей, без протокола.
Может быть.
А пока работа. Польша доживала последние дни. Финляндия позади, граница отодвинута. Впереди Прибалтика, Бессарабия и главное – двадцать два месяца до того дня, к которому он готовился три года.
Успели. Впритык, но успели.
Он начал убирать со стола – папки в стопку, карандаши в стакан, пепельницу к краю. Привычка, оставшаяся от Волкова, от сержантской казармы, где после отбоя всё должно быть на месте. Рука задержалась на конверте. Сергей вынул письмо, развернул. Прочитал – не целиком, только последние строки.
«Мы не разговаривали почти всю жизнь. Может, и не будем, я не умею говорить, и ты не умеешь. Но это письмо попытка. Первая за всю жизнь. Может, хватит».
Может, хватит.
Сложил листок, спрятал в карман кителя. Туда, где лежали ключи от сейфа и фотография Светланы.
Три года назад он проснулся в чужом теле, в чужой жизни, в чужой стране. Три года пытался изменить то, что знал из будущего. Танки, самолёты, заводы, границы, люди. Всё это оставалось впереди, незаконченное, с открытым исходом.
Но сейчас, в пустом кабинете, с письмом в нагрудном кармане, он думал не о танках.
Маленькая победа. Незаметная. Никто не занесёт в донесение, не оценит, не вычислит коэффициент. Сын, который написал «спасибо» отцу.
