Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

– Из Стокгольма, – сказал Молотов. – Шведский посол передал: финское правительство готово обсудить условия прекращения огня.

Пять дней. Быстрее, чем Сергей рассчитывал.

– Условия? – спросил Молотов.

– Основа та же, что в ультиматуме. Аренда Ханко на тридцать лет. Отвод границы от Ленинграда на семьдесят километров. Обмен территориями: мы им Восточную Карелию, они нам перешеек. Демилитаризация Аландских островов.

– Они не согласятся на всё, – сказал Молотов.

– Согласятся. Армия в мешке, столица под угрозой, и ни один союзник не пришлёт ни одного солдата. Англия объявит войну Германии завтра.

Молотов моргнул. Пенсне блеснуло в свете лампы.

– Откуда?..

– Первого сентября Германия нападёт на Польшу. Третьего Англия и Франция объявят войну. Им станет не до Финляндии. Маннергейм это понимает. – Сергей помолчал. – И понимает, что сейчас, пока Европа уставится на Варшаву, у него есть шанс выторговать сносные условия. Через неделю этого шанса не будет.

Молотов поправил пенсне. Пауза длилась дольше обычного – не та, что означает несогласие, а та, когда человек решает, стоит ли задавать вопрос, ответ на который может его испугать. Решил, что не стоит.

– Я свяжусь со Стокгольмом.

Молотов ушёл. Кабинет опустел. Кресло напротив ещё хранило вмятину – Молотов сидел тяжело, всем весом, как человек, не привыкший к пустым стульям. Сергей смотрел на это кресло и думал о Якове. Где он сейчас? Жив ли? Халхин‑Гол остался позади, но почта оттуда шла неделями, а иногда не доходила вовсе. Строчка в наградном списке – «Джугашвили Я. И., лейтенант, в строю» – последнее, что он видел. Три слова. Живой – и больше ничего.

За стеной, на Спасской, пробило полночь. Тридцать первое августа кончилось. Начинался сентябрь.

А с ним – война. Не эта, финская, почти законченная. Большая.

Первого сентября, в четыре сорок пять утра по берлинскому времени, немецкие войска перешли польскую границу.

Сергей узнал в шесть утра. Шифровка, четыре строчки. Прочитал, поднёс к пепельнице, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела. Закурил трубку от той же спички.

За окном – московское утро, тёплое, прозрачное, с тем особенным сентябрьским светом, когда тени длиннее, чем летом, а небо выше. Город не знал. Через час узнает – из радио, из газет, из разговоров на трамвайной остановке. А пока – чай, газета, пуговица на пальто, портфель, проходная. Обычное утро, какие он сам помнил из той, прежней жизни – казарменный подъём, построение, автобус до части. Жизнь, в которой самой большой бедой был невыспавшийся дежурный по роте. Для Польши это утро – последнее мирное. Для Москвы – нет: часы ещё тикали.

Он стоял у окна и смотрел вниз. На соседней крыше голубятник выпустил стаю – белые точки взмыли в серое небо, закружились, рассыпались и снова сбились в ком. Голубятник стоял, задрав голову, следил за ними. Кепка сползла на затылок. Не знал ничего. Ещё не знал.

А на столе – две войны. Одна затухала: финны просили перемирия через шведов, дело шло к договору. Другая занималась: танки Гудериана ломились через Померанию, Люфтваффе бомбило Варшаву, а на дорогах Мазовии колонны беженцев, которых расстреливали с бреющего полёта.

Скоро те же танки развернутся на восток. Два года. Может, чуть меньше – если Гитлер заторопится.

Но сперва закончить здесь. Финляндия – маленькая война, которую мир не заметит за большой. Закончить быстро, пока Европа смотрит в другую сторону.

Голуби на крыше всё кружились. Голубятник не уходил.

Сергей снял трубку телефона.

– Поскрёбышев. Молотова и Шапошникова. Через час.

Глава 39

Перешеек

30 августа – 1 сентября 1939 года. Линия Маннергейма, укрепрайон Суммаярви

Капитан Лайне не спал третьи сутки.

Не потому что стреляли – стреляли мало. Русские ограничивались артиллерией: утром два часа, вечером два часа, как заводская смена. Снаряды ложились перед линией, в нейтральную полосу, иногда залетали в лес, где не было никого, кроме белок и нескольких гнёзд на сухостое. Точность скверная. Ущерб минимальный: разбитый блиндаж, перебитая телефонная линия, один раненый – рядовой Хейкки из третьего взвода, осколок в предплечье, лёгкий. Хейкки перемотали бинтом и он тут же попросил закурить.

Лайне не спал, потому что не понимал.

Пять дней назад русские высадились в Ловийсе. Об этом он узнал двадцать седьмого из телефонограммы штаба батальона, скупой и невнятной: «Десант противника на южном побережье. Сохранять позиции. Подробности следуют». Подробности не последовали. Телефон проработал ещё два дня, потом замолк – не обрыв провода, а тишина коммутатора в Выборге, как будто там некому стало снимать трубку.

Рация оставалась. По ней долетали обрывки: русские перерезали шоссе… резервы из Лахти контратакуют… отбиты… снова атакуют. Потом: шоссе по‑прежнему у русских, подходят танки. А потом – приказ из Миккели, от самого маршала: «Удерживать Линию. Помощь будет.»

Помощь. Лайне стоял у амбразуры и думал: откуда? Арифметику он знал не хуже штабных. Резервисты из Оулу и Тампере добирались до перешейка через Хельсинки, по железной дороге. Дорога шла через Ловийсу. Ловийса у русских. Значит – кружным путём, через Миккели и Лаппеенранту, двое суток вместо десяти часов. Если русские не перережут и этот маршрут.

Дот «Sk‑5», один из семнадцати на его участке. Метр двадцать бетона, четыре слоя арматуры, амбразура на восток – на лес, на просёлок, по которому должны были прийти русские. Пулемёт «Максим», финский, переделанный, с водяным охлаждением, стоял на станке за бронещитком. Двадцать лент по двести пятьдесят патронов. Хватит на день тяжёлого боя. На два, если жать на гашетку с перерывами.

Но русские не шли. Танки подъезжали к нейтральной полосе, стояли с четверть часа, разворачивались и уезжали обратно. Пехота – далеко, за лесом, в окопах. Ни одной цепи, ни одной атаки. Зачем? Зачем лезть на бетон, когда можно подождать, пока гарнизон доест последнюю банку тушёнки?

Лайне выходил из каземата, садился на бревно у стены, курил. Табак ещё оставался – и это было, пожалуй, единственное, чего хватало без оговорок. Солдаты сидели неподалёку – кто дремал, привалившись к мешкам с песком, кто чистил оружие с тем тщательным упорством, какое бывает у людей, которым нечего делать, но невыносимо сидеть без дела. Ефрейтор Мяккинен раскладывал пасьянс на ящике из‑под гранат. Карты были засаленные, с загнутыми углами. Мяккинен переворачивал их медленно, сосредоточенно, будто от следующей карты зависело что‑то большее, чем пасьянс.

– Нейтральная полоса, – сказал рядовой Туоминен, не вставая с места. Лежал на спине, заложив руки за голову, глядел в серое небо. – Тихо.

– Тихо, – согласился Лайне.

Туоминен помолчал. Покатал травинку в зубах.

– Капитан, а почему они не атакуют?

– Потому что не надо. У них другая задача.

Туоминен приподнялся на локте, посмотрел в сторону нейтральной полосы – серо‑бурая земля, два ряда проволоки, которую обе стороны минировали три года, а теперь обстреливали без всякой цели.

– Тогда зачем мы тут?

Лайне не ответил. Хороший вопрос. Пожалуй, лучший за все четыре дня. И ответ, который у Лайне был – «затем, что приказали», – не годился для девятнадцатилетнего парня из Тампере, у которого мать и две сестры и в кармане недописанное письмо. Да и для самого Лайне, если честно, тоже не годился.

Тридцатого, к вечеру, он собрал офицеров. Собрал – громкое слово: их было двое, и каземат, в котором они сели у стола – бетонного выступа, служившего и столом, и полкой, и подставкой для рации, – не вмещал больше четверых. Лейтенант Виртанен – молодой, из Хельсинки, выпускник кадетского корпуса, чисто выбритый даже здесь, в доте. Прапорщик Койвисто – резервист, в мирной жизни учитель математики из Иматры, в очках с замотанной изолентой дужкой. Оба смотрели на Лайне одинаково – так смотрят, когда хотят задать вопрос, но боятся услышать ответ.