Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

«Мам, у меня всё хорошо».

Подумал. Зачеркнул «хорошо». Написал «нормально».

Подумал ещё. Оставил как есть. Закрыл блокнот.

Глава 37

Дорога

28 августа 1939 года. Ловийса – шоссе Хельсинки–Выборг

Неверов поднял полк в четыре утра, когда второй эшелон ещё разгружался у причалов. Ждать полной выгрузки – терять сутки, а сутки – это мобилизация, резервы, контрудар. Дроздов сказал бы проще: пока не очухались – бей.

Колонна вышла в темноте, на ощупь, без фонарей. Первые полчаса шли городом – финские дома по обе стороны улицы, закрытые ставни, запертые двери. Ни одного жителя. Ловийса будто вымерла: то ли ушли сами, то ли сидели за ставнями и слушали, как мимо топают сапоги. Где‑то хлопнула дверь – солдаты вскинули винтовки, оказалось: ветер.

За городом началась дорога. Не русский лес – светлый, редкий, сосновый, с гранитными валунами и мхом. Просёлок, утрамбованный щебнем, одна полоса, петляющий между холмами. По карте – тридцать два километра до шоссе. По карте. Карта не знала, что мост через речку Тесьё взорван.

Разведка донесла в шесть: мост разрушен, брод глубиной по пояс, на том берегу окопы. Неверов подъехал на трофейном велосипеде – первом, что попалось под руку, – посмотрел в бинокль. Речка узкая, метров двадцать, быстрая, с тёмной водой, которая на перекате белела пеной. На том берегу земляной бруствер – свежий, насыпанный наспех, лопаты ещё не убраны, торчат черенками вверх. За бруствером – люди. Немного, десятка три‑четыре, в шинелях не по размеру, с винтовками. Не кадровые: движения суетливые, неуверенные. Резервисты, получившие повестки двадцать шестого и добравшиеся сюда на попутках.

– Миномёты вперёд, – сказал Неверов ротному. – Два залпа по брустверу, потом первый взвод бродом. Не геройствовать.

Миномёты отработали за минуту. Восемь мин по земляному валу – не точно, половина в воду, но достаточно: когда первый взвод полез в реку, с того берега стреляли уже не все. Перестрелка длилась десять минут. Финны отошли, оставив трёх убитых и двух раненых.

Раненых перевязали – санинструктор Гуляев, у которого руки не дрожали ни над своими, ни над чужими, – для него были не стороны, а раненые. Один из финнов был совсем молодой, лет восемнадцати, с осколком в плече. Пока Гуляев затягивал повязку, финн смотрел в небо и не издавал ни звука – только желваки ходили на скулах.

Неверов переправил полк за полтора часа. Сапёры бросили через речку два бревна, по ним – пехота, цепочкой, по одному, с винтовкой поперёк для равновесия. Бревно качалось, вода под ним бежала быстро, и каждый второй в какой‑то момент терял шаг и замирал – руки врозь, – потом шёл дальше. Сорокапятки перетащили вброд, по пояс в воде, матерясь и скользя на камнях: орудие весило восемьсот килограммов, и на середине брода колёса ушли в ил по ступицу. Тащили верёвками, всем расчётом, плюс шестеро добровольцев из соседней роты. Вытащили. К девяти утра полк был на том берегу и двигался дальше.

Шоссе открылось в полдень.

Неверов увидел его с холма – и на секунду просто стоял, не отдавая приказов. Серая лента асфальта, прямая, широкая, с белой разметкой посередине. По финским меркам – магистраль. По советским – дорога, какой в большинстве мест, откуда пришли эти солдаты, не было вовсе. Единственная дорога, связывающая Хельсинки с Карельским перешейком, с Линией Маннергейма, с армией, сидевшей в бетонных казематах и ждавшей русского наступления с востока.

На шоссе шёл грузовик. Один, гражданский, с брезентовым кузовом – ехал на восток, к Выборгу, не подозревая ничего. Неверов опустил бинокль.

– Первый батальон – на шоссе. Перекрыть в обе стороны, блокпосты, завалы. Второй – оседлать высоту справа. Третий – резерв, в лесу. Миномёты на холме, сектор обстрела на запад, оттуда подойдут.

Батальон сбежал с холма по обочине – кто бегом, кто боком, придерживаясь за стволы, – и вышел на асфальт. Солдаты останавливались на секунду, глядя под ноги: ровный, гладкий, не чета деревенским просёлкам. Кто‑то топнул каблуком, проверяя. Грузовик увидел их с полукилометра, затормозил с визгом, водитель выскочил и побежал в поле – в серо‑зелёном, гражданском, не военный, просто человек, который вёз что‑то из Хельсинки в Выборг и теперь бежал по жнивью, не оглядываясь.

Стрелять никто не стал.

Солдаты валили деревья поперёк дороги, раскатывали проволоку, рыли окопы в придорожных канавах. Работали молча, споро – за ночь и утро уже привыкли к этому ритму: копать, тащить, занимать. Сорокапятку затолкали на холм, замаскировали лапником. Связист протянул провод от командного пункта к батальону – двести метров по обочине, катушка за спиной, провод разматывался с тихим шипением.

К часу дня шоссе Хельсинки–Выборг было перерезано.

Труднее стало к вечеру.

С запада, со стороны Лахти, подошла финская колонна. Два грузовика с пехотой, человек шестьдесят, и бронеавтомобиль – шведский «Ландсверк», угловатый, с пушечной башней на приплюснутом корпусе. Не тяжёлый, не страшный по меркам настоящей бронетехники – но для пехоты в придорожных канавах страшный достаточно. Колонна шла уверенно: офицер на подножке головного грузовика, разведка по обочинам рассыпалась в цепь заранее.

Бронеавтомобиль упёрся в завал – спиленные сосны поперёк асфальта, кое‑как, но достаточно. Башня развернулась, пушка – двадцать миллиметров – ударила по окопам короткими очередями. Снаряды мелкие, но частые, и земля запрыгала вдоль бруствера, выбивая из брёвен щепу. Пехота высыпала из грузовиков и рассредоточилась по канавам.

На холме, у сорокапятки, расчёт из пяти человек. Наводчик – ефрейтор Кулагин, двадцать четыре года, до армии работал слесарем на Кировском заводе. Смотрел в прицел, крутил маховик горизонтальной наводки. «Ландсверк» стоял боком, метрах в трёхстах – хорошая дистанция для сорокапятки, если попасть в борт, а не в лоб.

– Готов? – спросил командир орудия.

– Готов, – сказал Кулагин, не отрывая глаза от прицела.

Первый снаряд лёг в асфальт перед машиной – фонтан крошки, промах на метр. «Ландсверк» дёрнулся назад, башня развернулась в сторону холма. Двадцатимиллиметровка дала очередь по лапнику – ветки посыпались, один осколок срезал ухо заряжающему, тот зажал голову ладонью и потянулся за следующим снарядом молча, не отходя от орудия.

Второй снаряд попал в «Ландсверк» под башню. Тонкая шведская броня – двенадцать миллиметров – не выдержала: машина дёрнулась, из‑под башни повалил дым, потом огонь. Экипаж полез через люки – двое выбрались, один не успел.

Без бронеавтомобиля финская пехота продержалась полчаса. Их было шестьдесят, Неверова – четыреста на этом участке, с миномётами и пулемётами. К семи вечера колонна отошла, оставив на шоссе горящий «Ландсверк» и два разбитых грузовика. Машина горела долго, до темноты, и дым от неё тянулся на восток, в сторону Выборга, густой и чёрный.

Финнов похоронили в придорожном кювете – неглубоко, земля здесь каменистая, – рядом с рядовым Лепёшкиным, единственным убитым за день: пуля в шею на переправе, умер раньше, чем Гуляев добрался до него. Гуляев поставил над Лепёшкиным крест из двух палок, связанных бинтом, и долго стоял рядом, не уходил.

Ночью Неверов вышел на связь с Ловийсой. Рация молчала минут десять, потом прорвалась сквозь треск – слова долетали кусками, но главное передал: шоссе перерезано, контратака отбита, потери незначительные.

Из Ловийсы ответили: артиллерийский дивизион на марше, будет к утру.

Неверов выключил рацию и сел у костра. Ординарец принёс тушёнку и сухари – горячего не было, кухня отстала на переправе, застряла с котлом в иле, вытащили только к вечеру. Неверов ел холодную тушёнку прямо из банки, запивал водой из фляги и смотрел на огонь. Костёр развели в яме, прикрытой шинелью с трёх сторон, – чтобы не было видно с дороги.

Завтра с запада придут не шестьдесят, а шестьсот. Финны мобилизуются, стягивают резервы – это закон любой войны, и здесь он работал так же, как везде. Вопрос не в том, придут ли, а в том, сколько продержаться, пока гарнизон Линии Маннергейма не начнёт задыхаться без снарядов и хлеба.