Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

Около полуночи он спустился в рубку. Штурман доложил: на траверзе остров Гогланд, прошли почти половину. Скорость двенадцать узлов, отставших нет. Радиомолчание.

Исаков выпил кружку чая, обжигающего, крепкого. Руки не дрожали. Он сам себе удивлялся: ждал страха, или хотя бы волнения, а было только сосредоточенное спокойствие, какое бывает, когда всё уже решено и осталось делать.

Пять месяцев. С того мартовского дня, когда Сталин спросил про десантные средства, и Исаков ответил «нет», и оба знали, что «нет» – временное слово. Верфь, Дымов, Сомов, рабочие, клепавшие бронелисты по шестнадцать часов в сутки. Пушки, старше некоторых матросов. Баржи, не предназначенные для войны, – ставшие военными кораблями.

Уродливыми. Тихоходными. Нелепыми по всем учебникам кораблестроения.

Но – своими.

В четыре тридцать посветлело. Август – не июнь, белых ночей уже нет, но рассвет ранний, и небо на востоке порозовело быстро – горизонт зажёгся, разгорелся, потянул за собой всё небо. Море стало видимым: серое, спокойное, пустое. Ни одного судна, ни огонька. Финский берег – впереди, невидимый ещё, но уже ощутимый по чайкам, которые появились в воздухе, тяжёлые, горластые.

– Дистанция до точки высадки? – спросил Исаков.

– Двадцать две мили, товарищ командующий. Два часа двадцать минут.

Без пятнадцати пять Исаков поднялся на мостик. Ветер усилился, юго‑западный, порывистый. Зыбь стала заметнее – баржи покачивало, и Исаков подумал о людях на палубах, о десанте, которому через два часа бежать по аппарелям.

Достал бинокль. Впереди, на горизонте, тонкая полоска. Берег. Финляндия. Флагман шёл прямо на неё, и оставшиеся мили таяли медленно, как всегда тают последние мили перед тем, чего ждёшь и не ждёшь одновременно.

Ловийса открылась в шесть двенадцать: городок на мысу, красные крыши, белая церковная колокольня, причалы. Мирный, утренний, невоенный. На набережной кто‑то шёл – рыбак или докер, фигурка, различимая в бинокль. Увидел корабли, остановился. Постоял. Побежал.

– Якоря, – скомандовал Исаков.

Канонерки встали в линию, в полутора милях от берега. Загремели цепи, полетели за борт якоря – тяжёлые, литые, по четыре на каждый борт. Цепи натянулись, и «Б‑1» замерла, покачиваясь на зыби, носом к берегу.

Исаков навёл бинокль. Западнее города, на мысу, – земляное укрепление, орудийный дворик с бетонным бруствером. Береговая батарея. Два ствола, калибр средний – трёхдюймовки или четырёхдюймовки, по силуэтам не разобрать. Расчёты копошились, разворачивали орудия в сторону моря. Поздно.

– «Б‑1», «Б‑2»: цель – береговая батарея на мысу. «Б‑3», «Б‑4»: причальная стенка. «Б‑5», «Б‑6»: подавление огневых точек по мере обнаружения. – Исаков говорил в переговорную трубу ровно, не повышая голоса. – Огонь по готовности.

Тишина. Секунда. Две. Утро, чайки, плеск воды о борт.

Потом «Б‑1» выстрелила.

Шестидюймовка ударила с такой силой, что палубу под ногами дёрнуло назад, как будто кто‑то рванул ковёр. Грохот – тяжёлый, раскатистый, прокатившийся по заливу и вернувшийся эхом от берега. Дым из ствола, жёлто‑серый, тут же сорванный ветром. Снаряд – обуховская сталь 1911 года, сорок один килограмм, с новым казанским порохом – ушёл к берегу и лёг левее батареи, в воду, подняв белый столб.

Перелёт. Корректировщик крикнул поправку. Второй выстрел – ближе. Третий.

Четвёртый снаряд попал в бруствер. Бетон лопнул, разлетелся кусками, над батареей поднялось облако пыли и обломков. Финские артиллеристы бросились врассыпную – Исаков видел в бинокль фигурки, бежавшие от орудийного дворика к траншее.

«Б‑2» открыла огонь. «Б‑3». Залив загрохотал, и чайки, взвившись, ушли к горизонту.

Финская батарея успела выстрелить дважды. Оба снаряда легли с недолётом – фонтаны воды в четырёхстах метрах перед канонерками. Третьего выстрела не было: снаряд с «Б‑3» попал в орудийный дворик, и на месте батареи встал чёрный столб земли и дыма.

– Батарея подавлена, – доложил корректировщик.

– Десантным баржам – вперёд, – сказал Исаков.

Четырнадцать барж пошли к берегу. Тихоходные, низкобортные, с рампами в носовой части, задраенными на время перехода. Они шли тремя колоннами, и с канонерок это выглядело как табун, переходящий вброд: неуклюже, медленно, упрямо.

Исаков следил за ними в бинокль и считал минуты. Двадцать минут до берега. С мыса, из‑за разрушенной батареи, затрещал пулемёт. Трассеры потянулись к головной барже, красноватые на фоне серого утра. «Б‑5» развернула ствол и дала два выстрела – шестидюймовые, по пулемётной точке. Перебор, конечно: забивать гвозди кувалдой. Но пулемёт замолчал.

В шесть тридцать восемь головная баржа ткнулась в берег. Аппарель грохнула о гальку, и по ней побежали люди. Мелькали каски, стволы винтовок, скатки шинелей. Кто‑то упал в воду – мелко, по колено, – поднялся, побежал дальше. Вторая баржа подошла рядом, третья левее, четвёртая, пятая.

Берег заполнялся людьми. Серые фигуры рассыпались по пляжу, по набережной, между домами. Где‑то треснул выстрел – одиночный, винтовочный. Потом пулемётная очередь, длинная.

Сопротивление было. Но не то, к которому готовились. Не батальон, не полк – несколько десятков солдат из местного гарнизона, застигнутых в казарме, даже не все успевших одеться. Перестрелка длилась двадцать минут. Потом стихла.

В семь часов Неверов вышел на связь. Рация хрипела, трещала, слова долетали кусками, но главное Исаков разобрал: «Ловийса взята. Потери уточняются. Продвигаемся к дороге на Котку. Сопротивление слабое».

Исаков передал по флагманской радиостанции, шифром, в Москву: «Высадка произведена. Плацдарм занят. Береговая оборона подавлена. Потери незначительные. Исаков». Потом отложил трубку и некоторое время смотрел на берег, где между домами уже мелькали серые фигуры в советских гимнастёрках.

В Кронштадте, на пирсе, уже грузились баржи второго эшелона. Ещё полк, артиллерийский дивизион, сапёрная рота, медсанбат. К вечеру они выйдут, к утру двадцать седьмого будут в Ловийсе. Потом – третий эшелон. Через трое суток дивизия на берегу. Со своими пушками, грузовиками, запасами.

Финны узнают. Мобилизуют. Но для мобилизации нужны дни, а дивизия на берегу – уже факт.

Исаков снял фуражку, вытер лоб. Солнце поднялось, утро стало тёплым, по‑августовски ярким. Залив блестел. Дым от обстрела рассеивался, и Ловийса снова выглядела мирным городком – только на набережной лежали мешки с песком, и по улицам бежали не горожане, а солдаты в советских гимнастёрках.

Он вспомнил разговор с Дымовым, в мае, на верфи, когда главный инженер сказал «красавица», глядя на пушку Канэ на палубе баржи. Тогда это звучало как шутка. Сейчас – шесть «красавиц» стояли на рейде Ловийсы, и их уродливые силуэты были, пожалуй, самым красивым, что Исаков видел за свою морскую жизнь.

Не потому что они были красивы. А потому что они были здесь – дошли, отстрелялись, сделали дело.

Рация ожила: Москва подтвердила получение шифровки. Ответ был короткий, без подписи, но Исаков узнал стиль: «Продолжайте. Второй эшелон немедленно.»

Война началась. Маленькая, быстрая, августовская. Шесть канонерок, четырнадцать барж и полк неполного состава – не так он представлял себе начало большой войны. Но начало бывает разным.

Исаков надел фуражку, расправил козырёк. Повернулся к штурману.

– Курс на Ловийсу. Подходим к причалу. Пора на берег.

Глава 36

Плацдарм

26–27 августа 1939 года. Ловийса

К вечеру двадцать шестого они окопались.

Сорокин копал лёжа, сапёрной лопаткой, вгрызаясь в каменистый грунт, и грунт не поддавался. Под тонким слоем земли – гранит, балтийский, серо‑розовый, тот самый, из которого финны строили свои дома. Лопатка звенела, высекая искры, и через час Сорокин вырыл ячейку глубиной по грудь, не больше. Дроздов сказал: хватит. Обложи камнями и жди.