Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

В Кремле их провели длинными коридорами в кабинет Молотова, большой, с длинным столом и портретами на стенах. Советские чиновники уже сидели по местам. Шуленбург, посол, кивнул Риббентропу спокойно и без лишних жестов, как человек давно привыкший к этим кабинетам и к тому, что в них происходит. Столы у стены уже накрывали: обед подавали здесь же, в перерыве между раундами.

Сталин стоял у окна.

С фотографиями совпадал почти точно – невысокий, в полувоенном кителе, с трубкой. Разве что фотографии не передавали того, как он стоит. Не навытяжку и не с показной свободой, а просто как человек, находящийся в собственном кабинете и спокойно ожидающий, пока другие устраиваются. Человек, у которого достаточно времени.

Риббентроп сделал то, чего от него ожидали: шаг вперёд, наклон головы, протянутая рука.

– Господин Сталин. Честь для меня.

– Приветствую вас в Москве, господин министр.

Рукопожатие было коротким. Рука сухая, крепкая, без нажима – так жмут руку люди, которым это давно перестало что‑либо означать, просто движение, которое нужно сделать.

Сели, Молотов открыл папку, и начался первый раунд.

Риббентроп говорил о дружбе народов, новой эпохе, взаимных интересах и двух великих державах, которым нечего делить. Ритуальные фразы, нужные не для смысла, а потому что протокол требовал слов – и слова были произнесены. Сталин слушал, глядя прямо и без всякого выражения, не кивал и не смотрел в бумаги. Когда Риббентроп закончил, пауза длилась три секунды: не потому что Сталин подбирал ответ, а скорее проверял, не осталось ли чего‑то ещё.

– Советский Союз заинтересован в долгосрочной стабильности на европейском континенте, – сказал он наконец.

Этого было достаточно. Текст основного договора был готов заранее, разногласий почти не осталось, и работа первого раунда заняла три часа. Потом перерыв на обед за тем же столом, пока помощники готовили бумаги. Риббентроп ел и думал о Гитлере. Фюрер ждал не подписи как таковой – подпись была техническим вопросом, решённым ещё в телеграммах. Фюрер ждал подтверждения: восточный фланг закрыт, Польша остаётся один на один с Германией, а Англия с Францией узнают о пакте и лишатся последних иллюзий насчёт того, что войну можно остановить чужими руками. Всё это давала сегодняшняя ночь, и сорвать её могло только что‑то совсем непредвиденное. Непредвиденного Риббентроп не ожидал.

Второй раунд начался после обеда, и вот здесь Сталин его удивил.

Удивление было небольшим, скорее профессиональным: неожиданный ход в партии, которую Риббентроп считал изученной. Когда основной текст уже был парафирован, Сталин произнёс почти без паузы, что к договору необходимы дополнительные соглашения, о которых нигде публиковать не будем. Риббентроп на секунду замер: он привёз только основной договор, протокол в его инструкциях не значился. Отказать, однако, было невозможно. Гитлер в сложившейся ситуации согласился бы на любые условия, и Сталин это явно понимал – именно поэтому ждал с этим требованием до момента, когда отказ стал бы нелепостью.

Риббентроп попросил перерыв, вышел и позвонил в Берлин. Гитлер согласился немедленно.

Протокол составили и напечатали тут же, в кабинете: сферы интересов, разграничительные линии, чужие территории, которые делили без участия их хозяев. Риббентроп подписывал инициалы там, где указывал Шмидт, и думал о том, как именно работает этот человек. Не торгуется заранее, не обозначает позицию в телеграммах, ждёт, пока другая сторона окажется в точке, где нельзя отказать, и только тогда называет настоящую цену – техника, которую он взял на заметку.

Подписали после полуночи. Молотов от Советского Союза, Риббентроп от Германии. Шмидт аккуратно вложил документы в портфель.

На банкете Риббентроп пил мало и наблюдал, как советские чиновники постепенно расслаблялись, немецкие советники становились громче, а фотографы щёлкали вспышками и просили повернуться. Сталин стоял чуть в стороне от общей суеты, у высокого окна, с бокалом шампанского, которое не пил. Риббентроп подошёл, когда фотографы переключились на Молотова.

– Господин Сталин. Фюрер просил передать: он высоко ценит вашу мудрость. Германия и Россия – великие народы. Нам нечего делить.

Сталин посмотрел на него так же, как смотрел весь вечер, без выражения, в которое можно было что‑либо прочесть.

– Передайте господину Гитлеру, что Советский Союз всегда выполняет свои обязательства.

Шмидт перевёл. Риббентроп кивнул, пожал руку и отошёл. Фраза была правильной и протокольной, и всё же в ней было что‑то не для него предназначенное. Не угроза, не предупреждение. Просто слова, у которых имелся ещё один слой, снаружи не читавшийся. Что за слой – Риббентроп решил не разбирать. Его дело лежало в портфеле Шмидта.

Банкет закончился около трёх. Кортеж выехал из Кремля в серый августовский рассвет: небо на востоке уже светлело, улицы были пусты, только редкие трамваи погромыхивали где‑то в стороне и дворники мели тротуары на углах. Хенке спросил о времени вылета. Риббентроп ответил. Шмидт при свете маленького фонарика дописывал протокол переговоров.

Через несколько часов доклад фюреру. Гитлер будет доволен: восточный фланг закрыт, Польша открыта, всё сложилось так, как было задумано. Риббентроп уже мысленно выстраивал тезисы.

Один вопрос всё же остался с ним в машине – не тревожащий, но и не отпускавший: профессиональный осадок от человека, которого он так и не сумел прочитать. Все партнёры по переговорам, которых он знал, чего‑то хотели явно и узнаваемо – признания, покоя, времени, денег. Сталин хотел чего‑то другого, и горизонт, на который тот смотрел, был дальше сегодняшней ночи. Насколько дальше – этого Риббентроп не понял. Понял только, что тот рассчитывал точно.

За окном кончилась городская застройка, потянулось шоссе к аэродрому. В портфеле Шмидта лежали два листа бумаги с подписями. Работа была сделана.

Глава 34

Баржа

25 августа 1939 года. Кронштадт – Финский залив

Лёшка Сорокин попал на баржу последним, потому что ремень на вещмешке лопнул при погрузке и он три минуты стоял на пирсе, завязывая узлом, пока сержант Дроздов орал на него таким голосом, каким с людьми обычно не разговаривают. Рядовой Сорокин, двадцать один год, Вологда, призыв тридцать восьмого, стрелок. До сегодняшнего дня ни разу не видел моря.

Баржа была плоская, низкая, пахла речной тиной и суриком. Видно было, что ещё недавно она таскала по Волге или Неве зерно либо лес: палуба железная, клёпаная, с ржавыми потёками по стыкам, а поверх старого железа – свежие сварные швы, грубые, непрокрашенные. В носу – откидная стенка на петлях, приваренная недавно, задраенная на болты. Сорокин не понял, зачем откидная стенка на барже. Им объяснят потом, перед высадкой. Сейчас он просто сел, где сказали, на палубу, привалился спиной к борту и почувствовал, как металл тянет тепло через гимнастёрку.

Вокруг садились другие: взвод, рота, ещё одна рота. Двести человек на посудину, по которой нормально передвигалось бы человек сорок. Сидели плотно, колено к колену, вещмешки на коленях, винтовки между ног. У переборки громоздились ящики с патронами и цинки с лентами для «максимов». Пулемётный расчёт Гришки Тарасова устроился у самой стенки, пулемёт зажали между мешками с песком.

– Не блюй на меня, – сказал Гришка соседу, рядовому Козлову, белому как бумага.

– Я не буду, – ответил Козлов.

Он блевал через двадцать минут после выхода из гавани. Потом ещё через десять. Потом перестал, потому что желудок кончился. Козлов был городской, московский, работал на телефонной станции. Море для него было примерно тем же, чем для Сорокина, – словом из учебника географии.

Баржа вышла из Кронштадта в полной темноте, и вместе с ней ещё тринадцать таких же, растянувшихся по заливу тёмной неровной цепью. Огней не зажигали. Двигатель тарахтел ровно, низко, похоже на трактор, который Сорокин слышал каждое утро в колхозе, ещё до армии. Только вместо земли под днищем была вода, чёрная, непроглядная, и от этого трактороподобный звук казался неправильным, будто трактор съехал с поля в канаву и не знает, что делать.