Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

Сергей кивнул. За это Исакова и держал.

– Борис Михайлович, – Сергей перевёл взгляд на Шапошникова. – Что на перешейке?

– Две стрелковые дивизии в Ленинградском округе в повышенной готовности. Третья на подходе. Танковая бригада доукомплектована. Авиация: четыре полка, истребители и бомбардировщики. Но, товарищ Сталин, если мы начинаем в августе, сухопутная группировка не успевает развернуться для полноценного наступления на перешейке. Только сковывание.

– Сковывания достаточно. – Сергей встал, снова подошёл к карте. – Демонстрация на перешейке. Финны держат войска на линии, а мы высаживаемся здесь.

Палец лёг на побережье восточнее Хельсинки. Ловийса. Маленький городок, открытый берег, глубины у побережья позволяют подойти баржам.

– Ловийса, – сказал Исаков, вглядываясь. – Не Хельсинки?

– Не Хельсинки. Хельсинки – шхеры, Суоменлинна, минные поля. Ловийса – открытое побережье. Девяносто километров до тыла Линии Маннергейма. Перерезаем дорогу Хельсинки–Выборг, и вся финская группировка на перешейке остаётся без снабжения.

Шапошников наклонился к карте. Его палец прошёл по дороге от Ловийсы на север, к перешейку.

– Контрудар. Финны снимут войска с линии и ударят по десанту.

– С какой линии? Мы давим с юга, с перешейка – артиллерия и танки. Если они снимут хоть полк – мы проломим.

– А если не снимут?

– Тогда десант укрепляется, подходит второй эшелон. Через двое суток у нас дивизия на берегу. Финнам придётся выбирать: держать линию или спасать тыл. Любой выбор для них плохой.

Молотов впервые заговорил.

– Дипломатическое прикрытие. Нужен повод.

– Повод будет, – сказал Сергей. – Переговоры идут с апреля. Финны отказывают по всем пунктам: аренда Ханко, обмен территориями, отвод границы от Ленинграда. Двадцать третьего подписываем пакт. Двадцать четвёртого вручаем Хельсинки ультиматум: последнее предложение, сорок восемь часов на ответ. Они откажут, они всегда отказывали. Двадцать шестого – действуем.

– Англия? Франция?

– Им будет не до нас. Если Гитлер нападёт на Польшу, а он нападёт, Лондон объявит войну Германии. Париж тоже. Финляндия отойдёт на второй план.

Молотов снял пенсне, протёр стёкла платком. Привычка, означавшая, что он считает. Надел обратно.

– Лига Наций? Если затянется нас объявят агрессором. Англичане сочувствуют финнам.

– Поэтому и нужны две недели, а не три месяца.

Молчание. Шапошников смотрел на карту, Исаков в записную книжку.

Шапошников заговорил первым.

– Риск огромный, товарищ Сталин. Десант недоукомплектован, учения провели один раз, координация не отработана. Если финны обнаружат флотилию на переходе и успеют подтянуть резервы к Ловийсе.

– Ночью. – Исаков сказал это негромко, но все повернулись к нему. – Выход из Кронштадта в двадцать ноль‑ноль. Переход сто пятьдесят километров, десять часов ходу. Подход к берегу в шесть утра. Финские посты наблюдения засекут нас в лучшем случае за два часа до высадки. Мобилизовать за два часа нечего. Ближайший гарнизон в Котке, тридцать километров, пехотный батальон.

– Один батальон, – повторил Сергей. – Против двух тысяч восьмисот, при поддержке шестнадцати орудий. Борис Михайлович, посчитайте.

Шапошников не стал считать. Не нужно было.

– Когда? – спросил он.

– Двадцать пятого вечером выход. Двадцать шестого утром высадка. – Сергей обвёл взглядом всех троих. – Иван Степанович, четыре дня. Успеете?

Исаков закрыл записную книжку. Убрал в карман.

– Успею.

– Борис Михайлович, приказ на сковывающее наступление на перешейке: утро двадцать шестого. Артподготовка, танки вперёд, видимость прорыва.

– Будет исполнено.

– Вячеслав Михайлович, ультиматум Хельсинки. Двадцать четвёртого, после подписания пакта. Сорок восемь часов. Условия жёсткие. Такие, чтобы отказали.

Молотов кивнул.

Сергей сел за стол. Положил ладони на зелёное сукно.

– Ни одна живая душа за пределами этой комнаты. Шапошников работает с командующим Ленинградским округом напрямую, без промежуточных штабов. Исаков со своими людьми в Кронштадте. Связь только шифром, только через Поскрёбышева. Вопросы?

Они разошлись в полночь. Исаков уехал на аэродром, ночным бортом обратно в Ленинград, и оттуда катером в Кронштадт, к своим баржам. Шапошников ушёл в Генштаб, через двор, по тёмной кремлёвской брусчатке. Молотов к себе, на третий этаж, составлять текст ультиматума.

Сергей остался один. Карта на стене, пустые стулья, запах табака Исакова.

Четыре дня. Через четыре дня шестнадцать старых пушек откроют огонь по финскому берегу, и четырнадцать барж пойдут к Ловийсе…

* В реальной истории советская разведка располагала агентом в германском посольстве в Варшаве – Рудольфом фон Шелиа (кодовое имя «Ариец»), первым секретарём посольства, работавшим на Москву с 1937 года. Именно он сообщил Кремлю, что Гитлер серьёзно рассматривает вторжение в Польшу с марта 1939 года и отдал приказ о подготовке в мае. Точная дата нападения (1 сентября) определилась лишь после 25 августа, когда Гитлер перенёс первоначально запланированное на 26 августа вторжение.

Глава 33

Рукопожатие

23 августа 1939 года. Москва

Самолёт пошёл на снижение без четверти двенадцать, и Риббентроп отложил папку, которую листал последний час, не читая.

Москва с высоты выглядела неожиданно большой. Он не знал, чего ожидал: может быть, провинциальной неустроенности, которую описывали люди, бывавшие здесь в двадцатых. Но под крылом расстилался настоящий город с широкими проспектами, куполами, заводскими трубами на горизонте и рекой, изгибающейся среди кварталов. Двадцать лет советской власти оставили след, который с воздуха выглядел вполне современно.

Хенке склонился из соседнего кресла с напоминанием о порядке встречи. Риббентроп сказал, что знает, и Хенке откинулся обратно. Весь порядок был расписан и согласован ещё неделю назад в телеграммах: трап, Молотов, кортеж, Кремль, переговоры с обедом в перерыве, потом подписание и банкет с фотографами. От Риббентропа требовалось только приехать и ничего не испортить. Это он умел.

Шасси коснулось полосы. В иллюминаторе показался аэродром, серый и августовский, с рядом чёрных автомобилей у края лётного поля. Аэровокзал был украшен флагами: красные с серпом и молотом чередовались с красными же, но со свастикой. Риббентроп смотрел на них с мимолётным удовлетворением. Флаги выглядели непривычно здесь, на московском аэродроме, слишком новыми для места, где ещё недавно Германия была врагом, которого изображали на карикатурах, а не гостем, которого встречают с почестями. Что‑то в этой свежести говорило о спешке и о том, что разворот произошёл буквально на днях. Риббентроп оценил это как симптом: Москва всё ещё привыкает к тому, что подписывает сегодня.

Молотов ждал у трапа. Невысокий, в тёмном костюме, с пенсне, которое придавало ему сходство со школьным учителем, давно переставшим чего‑либо ожидать от учеников. Рукопожатие твёрдое, слова приветствия краткие, улыбка ровно той ширины, какой требовал момент. Риббентроп не любил людей, которые на официальных встречах улыбались слишком широко: за этим обычно скрывалась слабость или желание что‑то продать. Молотов ничего не продавал. Молотов уже купил.

Переводчик Шмидт пристроился за левым плечом, советский коллега занял место за правым плечом Молотова. Оба молчали, ожидая слов для перевода.

– Дорога прошла хорошо? – спросил Молотов.

– Превосходно, – сказал Риббентроп.

В этом коротком обмене было всё нужное: мы оба здесь для дела, оба понимаем, в чём оно состоит. Кортеж тронулся, Москва открылась за стёклами, прямые улицы с редкими прохожими и большим количеством военных. Риббентроп смотрел без особого интереса, только краем внимания отметил ряды советских самолётов на дальней полосе аэродрома, которые они проезжали. Машин на улицах почти не было – город жил своей ранней жизнью, неспешной и не подозревающей, что сегодня ночью что‑то изменится.