Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман

Ждали чего – Сорокин уже понимал. Днём, после высадки, перестрелка кончилась быстро: гарнизон, человек пятьдесят, отступил из города на север, к лесу. Город достался без боя, если не считать разбитую канонеркой батарею и троих раненых в третьей роте, один тяжело – осколок в живот, унесли на баржу, к медикам.

Но Дроздов сказал: придут.

– Откуда? – спросил Тарасов.

– Из Котки. Тридцать километров. К ночи будут.

Он знал, или чувствовал, или помнил по Хасану, где японцы тоже приходили ночью – потому что ночь это время того, кто знает местность лучше.

Полк занял позиции полукругом, от берега до берега, перекрывая город с севера и востока. Первый батальон – слева, вдоль дороги на Котку. Второй – справа, у железнодорожной насыпи. Рота Сорокина – в центре, на невысоком холме, среди берёз и валунов. За спиной – город, набережная, баржи у причала, канонерки на рейде. Отступать некуда.

Авдеев, ротный, расставил взводы не по учебнику, а по местности. Первый взвод – на холме, с двумя «максимами». Второй – ниже, в траншее вдоль каменной стенки, которая то ли ограда кладбища, то ли межа между участками. Третий, Сорокина, – правее, у дороги, с задачей не пустить технику. Танков здесь быть не должно, но мало ли.

Танкетки Т‑37 ещё днём ушли в город вместе с первым батальоном – зачищать кварталы у порта, – и к ночи их отвели к причалу: в темноте, на лесной опушке, от них было мало толку. Дроздов раздал гранаты: по две на человека, РГД‑33, с длинной деревянной ручкой. Сорокин положил свои рядом, на бруствер, рукоятками к себе. Проверил винтовку ещё раз – затвор ходил лучше, подсох.

Закат был долгий, августовский. Солнце село за лес, но небо ещё горело, и берёзы стояли золотые, как дома, в Вологде, и от этого было не легче, а тяжелее. Стемнело.

Они пришли в полвторого ночи.

Сорокин не увидел и не услышал – почувствовал. Что‑то изменилось в темноте впереди: движение, которого секунду назад не было. Шорох, не лесной, не звериный, а другой – размеренный, осторожный, человеческий.

Ракета, белая, ослепительная, выпущенная из‑за левого фланга, повисла над лесом, и в её мертвенном свете Сорокин увидел. Они шли цепью, по‑пехотному, пригнувшись, в серо‑зелёных мундирах. Много. Сорокин не считал – некогда было считать, – но цепь тянулась от дороги до леса, и за первой цепью двигалась вторая.

– Огонь! – крикнул Дроздов.

Сорокин выстрелил. СВТ дёрнулась, гильза звякнула о камень. Рядом загрохотал «максим» – длинной, захлёбывающейся очередью – и Тарасов, припавший к пулемёту, водил стволом слева направо, поливая цепь, как из шланга.

Цепь залегла. Не побежала, не отступила – упала в траву и открыла ответный огонь. Пули засвистели над головой, щёлкнули по камням, одна ударила в бруствер рядом с Сорокиным, и осколок гранита рассёк ему щёку.

Ракета погасла. Темнота захлопнулась, и в ней жили только вспышки – россыпью, слева, справа, близко, – и грохот «максима», и стук СВТ, и треск чужих винтовок, короткий, незнакомый.

– Гранаты! – Дроздов.

Сорокин схватил РГД, выдернул чеку, размахнулся и бросил. Считал: раз, два – взрыв, далеко, наугад. Вторую – ближе. Взрывы захлопали по всему фронту, и в их отблесках мелькали фигуры: вскакивающие и падающие, и свои, лежащие за валунами.

Они поднялись в атаку. Молча, без крика – люди бежали на тебя и молчали, только топот сапог и лязг железа. Сорокин стрелял в бегущих, не целясь, навскидку. Магазин кончился, он рванул затвор, вставил новый, передёрнул, стрелял снова.

Тарасов бил в упор. «Максим» ревел, и лента ползла, и гильзы звенели о гранит, и ближняя цепь – двадцать метров – распалась, рассыпалась, люди падали, отползали, кто‑то кричал по‑фински: коротко, отрывисто.

Стрельба стихла. Потом – стоны, шорох, хрип раненого впереди, чужая речь в темноте.

– Не высовываться, – сказал Дроздов. – Перезарядить.

Сорокин перезарядил. Руки тряслись, магазин вошёл со второй попытки. Щека горела, и он провёл ладонью – кровь, мокрая, тёплая.

– Ранен? – Козлов рядом, шёпотом.

– Царапина.

Козлов протянул индивидуальный пакет. Сорокин замотал щёку не глядя, на ощупь, кое‑как.

Вторая атака началась через сорок минут – с миномётами.

Мины ложились с пронзительным свистом и взрывались среди валунов, раскидывая осколки и щебень. Первая – за позицией, в городе, в чьём‑то доме: треск, грохот, звон стекла. Вторая – перед траншеей второго взвода. Третья накрыла холм, рядом с «максимом».

Тарасов вскрикнул. Старшина Пахомов – он лежал в двух шагах, во втором ряду окопа – подполз к нему: осколок в бедро, кость вроде цела, но кровь хлестала тёмной струёй. Пахомов перетянул жгутом – быстро, грамотно, бывший боксёр, но санитарные курсы прошёл.

– За пулемёт, – сказал Тарасов, белый, с закушенной губой. – Кто‑нибудь.

Козлов лёг за «максим». Тот самый Козлов, который блевал на барже и который никогда не стрелял из пулемёта на учениях – он был телефонист, связист, запасной. Лёг, нащупал рукоятки, прижался щекой к прикладу.

– Куда? – спросил он.

– Туда, – сказал Тарасов и потерял сознание.

Козлов открыл огонь. Неровно, рывками, водя стволом слишком быстро – но открыл. И пехота, снова поднявшаяся в атаку за миномётным валом, залегла. Так и держались: Козлов бил короткими, не давая подняться, пока Авдеев не вышел на связь с канонерками.

Авдеев вызвал канонерки. Связь работала – не всегда, не чисто, с хрипом и треском, но работала. Через три минуты «Б‑2» открыла огонь. Шестидюймовый снаряд прошёл над головами – тёплый воздух, тяжёлый гул, от которого закладывало уши – и лёг в лесу, за позициями. Второй – ближе. Третий накрыл миномётную батарею: взрыв, огненный столб, и миномёты замолчали.

Канонерка дала ещё четыре залпа. Каждый снаряд перепахивал лес, поднимая столбы земли и щепы. Лес горел. Дорога горела. Атака захлебнулась, и в отблесках пожара Сорокин видел, как фигуры отползают назад, в темноту, за деревья, прочь.

До рассвета атаковали ещё дважды. Третья – по дороге на Котку, но обошла позицию Сорокина стороной и ударила левее, во второй батальон: Сорокин слышал стрельбу, далёкую, яростную, но его участок молчал. Четвёртая – снова в центр, перед рассветом, уже слабее, меньше людей, меньше огня. Отбили.

Рассвет пришёл медленно, как медленно отпускает боль в сломанных рёбрах – не сразу, не вдруг, а по частям, пока не обнаружишь вдруг, что дышать уже можно. Сначала посерело небо. Потом деревья проступили из темноты, не чёрные, а серо‑зелёные. Потом – трава, камни, окопы. И то, что лежало перед окопами.

Сорокин не смотрел. Смотрел на небо, на облака, на чайку, которая кружила над берегом, белую и равнодушную.

Дроздов обошёл позиции. Доложил Авдееву: третий взвод – двое убитых, пятеро раненых. Из сорока двух. Рядовой Мишин, девятнадцати лет, Саратов – убит. Рядовой Абрамов, двадцати трёх лет, Тула – убит. Тарасов ранен тяжело, Сорокин легко, ещё трое легко. Боеприпасов осталось на одну атаку.

Но атак больше не было.

В шесть утра со стороны моря показались баржи. Второй эшелон. Свежий полк, боеприпасы, медики, горячая пища. Баржи подходили к причалу, рампы падали, и по ним бежали люди – целый полк, чистые, отдохнувшие, с полными подсумками.

Сорокин сидел в окопе, привалившись к стенке, и смотрел на них. Щека под бинтом ныла. Ноги в мокрых сапогах онемели. Винтовка лежала рядом, пустой магазин торчал вбок.

Козлов сидел напротив, у «максима», и не отпускал рукоятки. Руки свело, и он не мог их разжать. Пахомов подошёл, осторожно разогнул ему пальцы, один за другим.

– Молодец, связист, – сказал Пахомов. – Живой.

Козлов посмотрел на свои руки, красные, с содранной кожей на ладонях, и сказал:

– Я же блевал.

– Все блюют, – сказал Дроздов. Он стоял на бруствере, в полный рост, и курил открыто, не пряча огонёк: можно было, отошли. – Блюют, а потом стреляют. Нормально.

Сорокин достал из кармана блокнот и карандаш. Огрызок, тупой, грифель треснутый. Раскрыл на чистой странице и написал: