– Начну с худого, Иван Георгиевич. – Я отпустил его руки. – Что померло, то померло, тут вы правы. Вернуть погибшее не могу ни я, ни Вена, ни кто угодно после нас. Кто пообещает вам прежние руки, тот лжец, гоните его в шею.
Штосс кивнул. Не дрогнул, только желваки прошли по скулам.
– Это я уже слышал. Дальше.
– А дальше то, чего вы не слышали. Померло не всё. Часть жилок жива, часть нитей жива, оттого вы ложку всё же держите, и чувство в пальцах у вас худое, но есть. С этим живым остатком можно работать. Не вылечить, но переучить.
– Переучить… – Он повторил это слово с недоверием. – Извольте объясниться.
– По пунктам. Первое. Тепло.
– Это я знаю. Рукавицы, печка…
– Не знаете, – перебил его я, а затем налил из чайника в лохань горячей воды и кивнул коллеге. – Опустите руки. Перед всякой работой, где нужны пальцы, четверть часа в горячей воде, покуда терпит. Живые жилки от тепла раскрываются, крови идёт больше, и чувство встаёт на треть против холодного. Работать вам отныне только в тёплой комнате и только тёплыми руками. Резать с холодными пальцами для вас отныне роскошь.
Руки он в лохани подержал, пошевелил пальцами, и я увидел на его лице удивление, которого он не сумел спрятать.
– Теплее… и вправду яснее. – Он тут же напустил строгость обратно. – Дальше.
– Второе. Табак.
Вот тут его проняло по‑настоящему. Он выпрямился и накрыл ладонью карман, где лежала его трубка, известная мне и всей больнице. Курил он её на заднем крыльце, в одни и те же часы.
Штосс в принципе всё делает строго по часам. По нему можно время сверять. И надёжнее сверки не найдётся!
– Табак‑то вам чем помешал? – буркнул он.
– Мне ничем. Вашим пальцам. – Я сел напротив. – Табачный дым сводит малые жилы по всему телу. Не на час, на весь день. Вы курите, и жилки ваши, которые и так совсем ослабли, сжимаются в нитку. Кровь к подушечкам не идёт, чувство глохнет. Представьте. Вы греете руки и тем же днём студите их изнутри своей же трубкой. Какой в том смысл?
– Откуда же сие известно? – Он нахмурился. – Я про такое ни в одной книге…
– И не прочтёте ещё долго. Пока сам не напишу, – прямо сказал я. – Считайте моей приметой, как с горячкой. Проверить же просто, вы человек счёта. Всякое утро отмеряете палец одной и той же ниткой и иглой. Две ведомости будете вести. А уж сравнивать их – не мне вас учить.
Слово «сравнивать» сработало, как работало всегда. Он засопел, побарабанил пальцами по столу, и я видел, что внутри него счетовод уже воюет с курильщиком.
– Много лет уже курю, Салтыков, – он выговорил это тяжело. – Сбился со счёту, сколько. И ведь каждый вечер. Да я скорее от жалованья откажусь!
– Знаю. Оттого пока прошу не бросить, а сдвинуть. Утром и днём, до работы с иглой, ни затяжки. Ввечеру, когда пальцам работы уже нет, курите вашу трубку на здоровье, сколько влезет.
– Это… это я, пожалуй, могу, – проворчал он с облегчением человека, у которого отняли часть победы вместо целой.
А я отметил себе в уме то, о чём вслух говорить было рано. Отвадить человека от табака есть целая наука, и в моём веке ей учили особо. Тут наскоком нельзя, тут надобен свой курс, как при всякой хвори. Дойдут руки, выстрою ему и этот курс, по ступенькам. Нынче хватит и сдвинутой трубки.
– Третье, – я достал приготовленный с вечера холщовый мешочек и высыпал на стол его содержимое. Гречу, горох, чечевицу, обрывки сукна, холста и шёлка, три нитки разной толщины. – Всякий день, утром и ввечеру, по четверти часа. Глаза завязать и разбирать пальцами. Горох от чечевицы, шёлк от холста, нитку от нитки. На ощупь, вслепую, и всякий раз говорить вслух, что взяли, а после глядеть, правду ли сказали пальцы.
Штосс перевёл глаза с гороха на меня, и брови его сошлись.
– Салтыков, вы в своём уме? Я вам лекарь или дитя малое? Крупу перебирать… Что это за игры такие?
– А вот теперь слушайте, тут самое главное, – я подался вперёд. – Как считаете, что у нас на самом деле чувствует? Пальцы?
– А что же ещё? – пожал плечами он.
– Голова. Палец только доносит, как писарь. Знаете ведь, как бывает. Хорошенько по голове человека ударили – и чувствовать он перестал. Понимаете? – спросил я. – Читает донесение голова. Прежде ваши пальцы работали чётко и ясно. Нынче они трудятся мелко, вполсилы. И голову можно выучить, как изменить этот «почерк». Только для того ей надобно учиться всякий день. Крупа вам в этом поможет.
Он молчал долго. Взял горошину, покатал её меж пальцев, глядя в сторону.
– Выучить голову… – проговорил он наконец вполголоса. – Изменить почерк… – Он положил горошину. – В этом есть резон, чёрт бы вас взял. Дальше.
– Четвёртое, и последнее. Инструмент. – Я придвинул свечу. – Игла у вас тонка, рукояти ланцетов тонки, они писаны под здоровые пальцы. Закажем Шамшеву держатели под вашу руку. Рукояти толстые, гранёные, с накаткой, чтобы палец цеплялся, и упор под запястье, чтобы дрожь гасла в опоре. Слабой руке нужен свой инструмент, как слабому глазу свои очки. На пожилых лекарей с трясущимися руками не смотрите. Никто больше не лечит руки, потому что никто не признаётся, что рука слаба.
– А я, выходит, признаюсь.
– А вы, выходит, первый и признаетесь. Вам не привыкать, вы уже раз в жизни доносы на меня писали, потом каялись. – Я усмехнулся, и он фыркнул, и стало легче. – Ну. Пробуйте.
Я подвинул ему катушку. Штосс вытащил иглу, вдел нитку со второго раза, взялся вязать хирургический узел, простейший из простых. Пальцы шли медленно, цепко, и на затяжке нитка выскользнула. Он поймал её, начал сызнова, и на затяжке она выскользнула опять.
Он положил иглу. Спокойно, аккуратно, и по его движениям я понял, как трудно ему было не швырнуть всё это добро в стену.
– Вот вам и весь ваш курс, – глухо сказал он.
– Так и должно было выйти. – Я забрал катушку. – Нынче нулевой день, Иван Георгиевич. С него счёт и пойдёт. Вода, табак, крупа, инструмент. Спрошу с вас через восемь недель.
– Отчего восемь?
– Оттого, что так велит наука. Вчера я те же восемь недель назначил столяру, у которого рука после лубка встала. Кость у него срослась, а рука забыла ремесло, и будить её ему столько же, сколько она спала. У вас спало чувство. Срок тот же, – я поглядел ему в глаза. – Столяр мне поверил сразу, между прочим. Неужто лекарь окажется робче столяра?
Мешочек он в конце концов сгрёб со стола сам, затянул шнурок и у меня на глазах спрятал за пазуху, к ведомостям.
– Через восемь недель, – сказал он от дверей, – я вам этот узел завяжу. А тетрадь проб заведу с завтрашнего утра, по дням. Раз уж учиться, так с отчётностью.
Другого ответа у этого человека не бывало. И слава богу!
* * *
За медными кубами выехали мы затемно, чтобы засветло поспеть к ночлегу.
Дорога нам лежала в Шлиссельбург, в шестьдесят вёрст от столицы, туда, где Нева выходит из Ладоги и где стоит старая крепость на острове. Городок этот, я знал, весь живёт водой. Летом через него идут ладожские караваны, барки с хлебом и железом тянутся каналом в обход бурного озера, и всякий купец, что везёт товар с Волги в Петербург, кланяется Шлиссельбургу. А зимой вода замирает, и городок замирает с нею вместе до самого вскрытия.
Зимник шёл берегом, через Усть‑Ижору, то самое место, где за пять с половиной веков до нас молодой князь Александр бил шведов и добыл себе прозвание, то есть историческое прозвище, и стал Александром Невским.
Местами ямщик сворачивал прямо на невский лёд, накатанный до блеска: там дорога была глаже тракта. Путь был на два перехода: день пути, ночёвка на станции – и к полудню следующего дня на месте. Так оно выходило по расчёту.
Со мной ехал Евсей Мироныч, лудильщик с Охты, тот самый старик, которого сыскал мне Шамшев.
Был он мал ростом, широк в кости, с бородой и с руками в таких ожоговых отметинах, что по ним можно было читать его ремесло, как по книге.
