Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван

Нобуро криво и горько улыбнулся.

— И однажды мне повезло… Или нет. Это с какой стороны посмотреть…

Мой отец нанял для меня особого учителя. Старика по имени Цутому. Ему было за семьдесят. Он был ронином, странствующим мастером и легендой, чья слава уже давно потускнела, но чьё умение оставалось острым и совершенным, как цветущая сакура. Он служил ещё моему деду, а потом ушёл, когда новый глава клана — мой отец — показался ему… недостаточно твёрдым. Но для моего обучения его вернули.

Цутому-сэнсэй сразу разглядел во мне потенциал и опасность. Он сказал мне тогда: «Ты, Нобору, можешь стать великим мечником. Или великим несчастьем. И то, и другое — стороны одной монеты».

Он научил меня тому, что мало кто практиковал всерьёз в нашей провинции да и во всей Японии, если быть до конца честным… Он научил меня искусству двух клинков. Длинная катана в правой руке. Короткий вакидзаси в левой. Это два потока мысли, два сердца, бьющихся в одной груди. Это танец смерти, где каждая рука живёт своей жизнью, но вместе они создают совершенную и смертоносную гармонию.

И я упивался этим, мой мальчик… Я стал очень искусен. Даже слишком… Моя техника была жуткой и леденящей красотой расцветающего стального цветка.

Нобуро замолчал и поднял руки, будто снова держал их — те самые два меча.

— Я начал участвовать в дуэлях. Сначала — по приказу отца, для разрешения споров с соседями. Потом — по вызову, от самураев, которые слышали о «молодом мастере двух клинков» и хотели проверить слухи. Потом… просто чтобы чувствовать. Чтобы ощущать, как жизнь уходит из глаз другого человека под моими лезвиями. Как свет в его взгляде гаснет, и остаётся только пустота.

Я убил очень многих, Кин. Имена некоторых людей я забыл. Но руки до сих пор помнят вес каждого клинка, встретившего мои мечи. Они помнят сопротивление, когда сталь входит в тело. Помнят лёгкость, когда сопротивление прекращается. Лица других по-прежнему навещают меня по ночам. Они встают у моей постели и укоризненно вздыхают, Кин… Это жутко… Сколько себя помню, я окружен призраками.

Костер громко треснул, выбросив фонтан искр в ночь. Но Нобору даже не моргнул.

— Я верно служил своему господину. Сначала отцу, потом, когда он умер, — старшему брату. Брат был… невероятно благородным человеком. Мягким там, где можно быть мягким, и твёрдым там, где твёрдость была необходима. Он мечтал о мирном процветании наших земель. О справедливости. И его уважали и любили. Таким людям редко удаётся долго править в эпоху войны…

Но даже у таких людей… бывают тени. Бывают дела, которые нельзя вписать в летопись добродетелей. Дела, пачкающие руки, но необходимые для сохранения хрупкого мира. Для защиты слабых от ещё большей жестокости. Для будущего, которое иначе не наступит…

И я делал эти дела без вопросов и без сомнений. Я был мечом брата в тени — тёмным клинком, который решает проблемы, о которых потом не упоминают…

Моя слава росла. Но это была странная слава. Меня уважали, но держались на расстоянии, потому что боялись. Когда я проходил мимо, люди часто шёпотом называли меня «Футацу-но Хана» — «Двойной Цветок». Это прозвище я получил за то, что в бою я расцветал двумя стальными лепестками, и где проходил этот цветок — там оставалась только алая кровь.

Нобуро глубоко вздохнул и протянул руки над костром, желая согреть скрюченные пальцы.

— Сегодня утром… на нашей площадке… когда мы скрестили боккэны… Я видел, как ты движешься. И я понял одну вещь, которая одновременно обрадовала и… огорчила мое сердце. Ты превзойдёшь меня, Кин. Того молодого, надменного, смертоносного самурая с двумя мечами. По силе, по скорости, по ярости. И, возможно, по мастерству. Уж я-то знаю…

Он помолчал, глядя прямо на меня. Его глаза в свете пламени были двумя чёрными озёрами, в которых тонуло отражение огня.

— Но всё это, — продолжил он тише. — лишь техника и умение — обычная внешняя шелуха… А вот самое важное, самое страшное и самое прекрасное… случилось со мной потом. И оно не имело ничего общего с мечами.

Однажды мой брат… вернулся из поездки в Киото и привёз с собой новую наложницу. Нобуро сказал слово «наложница» без презрения, но и без нежности. А потом произнёс имя, и голос его изменился — стал мягче и бережнее, будто он боялся разбудить эхо, которое могло это имя исказить.

— Ее звали Саюри. Маленькая лилия… И как лилия, принесённая из тихого пруда в шумный замок, она хранила в себе тишину иных вод и иного света.

Она не была красавицей в том громком смысле, каким бывает клинок или вспышка молнии. Её красота была иного рода — тихой работой рассвета. Её кожа отливала тёплой медью, словно она всё детство впитывала последние лучи уходящего дня…Ее большие глаза светились темным мёдом, хотя… Нет. Не так, Кин…

Под ее веками всегда прятался золотистый сумрак, что часто возникает осенью под кронами старых кленов — вот, что было запечатано в её взгляде… Когда на её лицо падал свет фонаря или лунный серп, в тех глазах пробегали искры, — словно далёкие звёзды тонули в тёмной воде.

А когда её взгляд падал на меня… это было похоже на то, как если бы кто-то в тёмной комнате зажёг одну-единственную свечу — резкий, ясный и милосердный свет. Она всегда видела во мне Человека. Не герб, а руку, что этот герб носила. Не убийцу, а раны, которые этот убийца нанёс самому себе. Она смотрела сквозь лакированную скорлупу долга, сквозь тяжёлые доспехи ожиданий и колючий терновник гордыни — и находила там того, кто прятался внутри. Испуганного. Усталого. Настоящего…

Её руки, не боявшиеся работы, знали не только тяжесть ведра или грубость холста. Они, казалось, знали вес тишины и умели прикасаться к ней. И в её присутствии мир, обычно кричащий сталью и приказами, на мгновение умолкал, прислушиваясь к тихому пению маленькой лилии, принесённой из далёкого тихого пруда…

Нобуро взял свою чашку и согрел ладони. Он моргнул, и одна слеза упала в темную муть чая…

— Я влюбился, парень…

Глупо. Безнадёжно. Вопреки всему: долгу, чести, разуму, самой нити мироздания, в которую мы были вплетены. Я, самурай, второй сын главы клана. Она, наложница моего господина, почти что собственность. Это был путь в пропасть…

Но со временем она ответила мне взаимностью… И мы стали падать вместе…

Мы понимали безумие происходящего. Мы не были наивными детьми. Мы знали цену, которую придётся заплатить, если нас обнаружат. Но сердце… сердце — плохой слуга разума. Оно хочет того, чего хочет. И его не остановить доводами о долге или опасности.

Нобуро говорил медленно, будто был ранен и находился на последнем издыхании… Но картины вставали перед глазами — нарисованные его тихим голосом.

— Мы устраивали тайные свидания.

Краденые, драгоценные мгновения. В заброшенном чайном домике у задней стены сада, куда редко заходили. В лесу во время официальных выездов на соколиную охоту — я отставал от свиты под предлогом поиска сокола, а она якобы собирала травы. В библиотеке поздно ночью, когда весь замок спал, и только свет одной свечи выхватывал из тьмы её лицо, её улыбку, её драгоценные глаза…

Каждая встреча была смесью райского блаженства и адской пытки. Блаженства — от её близости, от её смеха, от простого прикосновения руки. Пытки — потому что после неё снова наступала реальность. Снова приходили долг, приказы, необходимость надевать маску верного вассала. И самые страшные — те самые «тёмные поручения».

Каждый раз, когда я возвращался с тайного свидания, со мной оставался ее аромат: ромашка, сорванная на рассвете, полюбившая призрака ванили из дальних стран… Добавь к этому запах чистого листа бумаги перед тем, как на нем напишет первую строку великий поэт… Вот как она пахла, парень… Неописуемо… Ярко… Нежно…

Возвращаясь после встречи, я был закутан в это невидимое облако. Оно обволакивало меня, как вторая, невидимая накидка, защищая от сквозняков реальности. Я еще чувствовал на губах привкус ее смеха, легкий, как лепестки сакуры, а в ушах — тишину, что жила между нами, тишину, полную смысла, а мне уже докладывали: нужно устранить перебежчика, доставляющего сведения конкурирующему клану. Или «убедить» упрямого старосту деревни увеличить налог. Или просто… убить.