Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван

Также Нобуро был романтиком и иногда говорил о чувствах между мужчиной и женщиной…

— Любовь здесь редко бывает громкой, Кин. Ее не поют трубадуры под балконами. Чаще всего — это тихая верность. Как верность камня реке, что точит его веками. Он не шелохнется. Не пожалуется. Просто стоит. И река, протекая, знает — этот камень мой. И камень знает — эта река моя. Вот и всё… Уж я то знаю… Я любил и был любимым… Надеюсь, что и тебе когда-нибудь повезет столкнуться с этим чувством…

Все эти дни, все эти беседы у водопада, казались мне остановившимся мгновением. Как в той книге, что я читал когда-то, в другой, забытой жизни. «Фауст» Гёте. «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» Да. Именно так. Я не был просто тупым, алчным олигархом, каким казался многим. Я умел и читать. И чувствовать. И тосковать по чему-то большему, чем цифры на счету и власть над людьми.

Это была идиллия. Тихая, глубокая и настоящая…

Но любая идиллия не может длиться вечно. Жизнь не терпит постоянства и часто преподносит сюрпризы…

Однажды утром, когда я полировал клинок своего ножа, Нобору подошел ко мне. Его лицо было не таким, как обычно. Обычно оно выражало либо рассеянную задумчивость, либо едкую иронию, либо простое, ясное спокойствие. Сейчас оно было серьезным, как у штабного командира перед смотром войск.

— Кин.

Я поднял голову, прекратив движение.

— Да?

— Скоро мы пойдем в мир, — сказал он без предисловий. — Давно пора. Осень в самом разгаре. Листья уже горят, как пожар. Зима подкрадывается с севера, и ее дыхание не обещает нам теплых деньков. Нужно запастись солью, пока дороги еще проходимы, да обменять часть наших шкур на хорошую, плотную ткань, что выдержит ветра в ущельях. Может быть, — он посмотрел на мой боккэн, прислоненный к стене, — даже найти для тебя настоящий клинок. Не деревяшку для тренировок, а добрую сталь, чтобы ты чувствовал ее вес и ее душу.

Он помолчал, глядя на меня своими старыми глазами. В них плавала мудрость, сдобренная печалью…

— Но прежде чем ступить на дорогу, что ведет к людям, я должен убедиться, что ты готов. — Он кивнул в сторону выхода из пещеры. — Пойдем на площадку.

Что ж… Этот день должен был когда-то настать… Мы вышли на небольшой, почти ровный выступ скалы прямо перед входом в пещеру. Его расчистили, вероятно, поколения ямабуси до нас. Отсюда открывался вид, от которого каждый раз перехватывало дыхание.

Вся долина водопадов лежала как на ладони. Пики, одетые в осенний багрянец, попирали сами небеса. Река, извиваясь, блестела внизу, как расплавленное в лучах солнца серебро. Небо — бесконечно синее, высокое, с редкими, словно вычесанными тонким гребнем, облаками, высасывало взгляд… Воздух был прозрачен и звонок, как хрусталь.

Нобору достал два боккэна, отполированных до бархатистости. Один, чуть более потертый, он оставил себе. Второй, тот, что я использовал в тренировках, протянул мне.

— Покажи мне, чему ты научился, — сказал он тихо. — Не только у меня. Но и у гор. У водопада. У того зверя, чью силу ты взял. Покажи мне, кто теперь стоит передо мной!

В его взгляде читалась отцовская просьба. Почти мольба. Он страстно желал узнать, во что превратился тот полумертвый, грязный, безымянный юнец, которого он нашел под скалой. Он хотел увидеть плод своего благородного труда…

И я не мог отказать ему… Да и не хотелось…

Нейра в этот раз молчала. В голове царила абсолютная тишина. «Стерва» не давала подсказок. Не анализировала его стойку. Не подсвечивала слабые места. Она просто наблюдала. Тоже, наверняка, тестировала плоды своей долгой и настойчивой работы…

Мы встали друг напротив друга. Приняли стойки. Сэйган-но-камаэ. Основная, нейтральная стойка. Меч перед собой, острие на уровне глаз противника.

Нобору был спокоен, как глубокое лесное озеро в безветренный день: поверхность — зеркальная, но в глубине таилась мощь всех подводных течений…

Я же был собран, как тротил перед взрывом…

Нобору не стал медлить и первым пошел на сближение…

Он нанес простейший, но безупречный удар сверху — шомен-учи. Меч опустился по прямой линии. Я парировал и отвел его клинок в сторону, почувствовав силу, вложенную в удар, а затем сделал шаг вперед, пытаясь зайти сбоку, в хассо-но-камаэ. Он плавно отступил, будто его ноги не касались камня, а скользили над ним. Его боккэн описал короткую, красивую дугу и пошел в живот — колющий удар цуки. Я прыгнул назад, и ветер от удара шевельнул полы моей походной рубахи.

Мы начали кружить. Дерево стучало о дерево — глухо, ритмично, как барабанная дробь в храме перед битвой. Его техника была поэзией, написанной телом. Каждое движение — необходимое, выверенное, лишенное всего ненужного. Это была экономия силы, которая делала каждый его удар неотразимым, как росчерк молнии.

Я же дрался иначе. Я использовал все, что впитал за эти месяцы. Плавные, круговые движения Нобору, его принцип «податливой ивы». Взрывные, прямолинейные приемы из арсенала Нейры, рассчитанные на максимальный урон за минимальное время. И грубую, проверенную в окопах и подворотнях эффективность солдата — удары в пах, в горло, в глаза, использование локтей, коленей, даже головы. Я комбинировал. Импровизировал. Ломал шаблоны.

Он ударил в голову сбоку — ёкомэн-учи. Я уклонился, присел и сделал низкий выпад в его переднее колено. Он успел блокировать, но его равновесие дрогнуло. Я тут же развернулся, нанося удар с разворота по ребрам. Он едва успел подставить клинок, и наши боккэны встретились с треском, который эхом прокатился по долине водопадов…

Мы двигались быстрее. Дыхание становилось громче, гармонируя с ритмом ударов. Пот заливал глаза. Этот каменный круг стал нашим миром, блеск полированного дерева превратился в наше сердцебиение…

Старик начал давить по-настоящему. Его атаки участились. Стали еще точнее. Он использовал мои привычки, мои любимые связки против меня. Он знал, что я люблю контратаковать сразу после второго парирования. Знал, что перед рывком я на долю секунды задерживаю дыхание, собираясь с силой. Он играл на этих мелочах, как маэстро на струнах.

Но и я начал замечать некоторые сигналы… Как его левое плечо напрягается за мгновение до выпада в правую сторону. Как его взгляд, обычно расфокусированный, на долю секунды фиксируется на точке моего будущего перемещения. Я начал читать его последовательность движений, как музыку, в которой есть паузы, взлеты и кульминации…

Мы бились целую вечность. Мускулы горели огнем. Руки немели от сотен столкновений. Но я не чувствовал усталости… Сознание было чистым экраном, на котором разворачивалась эта смертельная игра.

В какой-то момент Нобуро выполнил прекрасный, почти балетный прием: удар в голову (шомен), быстрый переход в колющий выпад в горло (цуки), и тут же, без паузы, низкая подсечка под опорную ногу (аси-барай). Это было смертельно и красиво, как полет сокола.

Но на долю секунды его вес оказался полностью на передней, атакующей ноге. Центр тяжести сместился вперед. Он оказался неустойчив. Совсем чуть-чуть.

Мое тело, вышколенное до автоматизма в тысячах спаррингов с голографическим двойником, выстрелило…

Я влетел навстречу, прямо в мертвую зону, где его меч уже был бессилен.

Мой боккэн скользнул вдоль его клинка… Я сбил его оружие в сторону, используя его же инерцию, и, продолжая движение, всей массой тела ударил его рукоятью прямо в центр грудины.

Старик ахнул и потерял равновесие, затем сделал два неуверенных, спотыкающихся шага назад. Его боккэн выпал из ослабевших пальцев и с глухим, окончательным стуком упал на камень.

И именно в этот миг я вновь обрел слух… Я услышал шум ветра, гуляющего по ущелью, и далекий, вечный бас Дзи-но-О, водопада Тишины.

Нобору стоял, слегка согнувшись, держась рукой за грудь. Он медленно поднял на меня взгляд. Там плескалось чистое и громкое изумление.

Затем он с видимым усилием выпрямился и сделал короткий поклон…

— Ты невероятно одаренный мечник… Это было хорошо, — прошептал старый самурай. — Очень… хорошо.