СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ) - Барчук Павел

Меня поставят к стенке, флакон отправят в секретный НИИ, где советские ученые начнут ломать головы над технологиями 2025 года, меняя ход истории в непредсказуемую сторону. Для Крестовского — идеальный вариант.

Черт… Черт, черт, черт!!!

Кровь из носу нужно изъять этот чертов флакон. Или хотя бы убедиться, что Петрова выкинула упаковки от инсулина.

Я снова выскочил на крыльцо. Карась все так же стоял у машины. Смотрел на меня мрачным взглядом. Он, наверное, думает, что я взвешиваю риски. А я спасаю свою шкуру. И будущее.

Подошел к старлею. Лицо мое, похоже, было очень красноречивым, потому что Карасев нахмурился еще больше.

— Знаешь, Миша… — медленно проговорил я, — А ведь ты прав. Кругом прав. Если пустим бумагу по инстанциям, потеряем свидетельницу. По крайней мере такой вариант исключать нельзя. И подставим Скворцову. Она нам помогла. Вопреки правилам. Назарову нужны результаты, а не громкие дела о халатности медиков. Лишние бумажки нам сейчас ни к чему. Селиванова я предупредил, но рано или поздно… а скорее рано… информация про Лизу один черт всплывет. Поэтому предлагаю кабанчиком бежать в штаб, отчитаться начальству и мчать в Золотухино. Отчет я давать буду. Хорошо? Так, чтоб не врать в открытую, но и кое-какие вопросы обойти.

— Хорошо, — осторожно согласился Карась.

Он ожидал от меня новую порцию насмешек, а в итоге получил абсолютное согласие без лишних слов.

Я хлопнул старлея по плечу. Крепко.

— Вот и чудно. Договорились. Разбираемся сами. Сначала с Петровой, потом с Майором. Надеюсь, нас потом за такую самостоятельность не кончат. Едем в штаб, докладываем про дом, про церковь. Берем разрешение на выезд. И рвем в Золотухино.

Карась с облегчением выдохнул. Напряжение спало. Ему самому, видимо, было муторно от того, что пришлось просить меня нарушить устав. Он снова стал собранным, энергичным. Старлей даже не подозревал, что мы с ним сейчас сыграли в одну игру, но преследовали совершенно разные цели.

— Сидорчук! Заводи шарманку! — рявкнул Мишка, запрыгивая в кузов «полуторки». — В штаб езжай. Мухой! Время не ждет.

До штаба мы долетели быстро. Сидорчук гнал так, будто за нами бежала толпа чертей.

Влетели в здание.

— Сначала к Котову? — я посмотрел на старлея, — Или сразу к Назарову?

— Давай через капитана, — решил Карась после короткого раздумья. — Все же он непосредственный командир. Нехорошо через голову прыгать.

Однако дежурный лейтенант нас «обрадовал».

— Нет товарища капитана, — доложил он, поднимаясь из-за стола. — Еще час назад наверх вызвали. По делу генерала Потапова. Там шишки из Москвы засели, разбор полетов идет. Так что Котов ваш у начальства.

Я мысленно чертыхнулся. Москвичи… Это как раз та самая комиссия. Наверное. Вряд ли по штабу много «москвичей» бегает.

— А майор Назаров где? Тоже там? — спросил я.

Попутно соображал, что может рассказать Котов о деле Лесника. Какая нежелательная информация всплывет. В комисси — тот самый Майор. Вдруг Котов скажет лишнего. Вернее, для дела-то оно не лишнее. А вот для меня — очень даже.

— Никак нет. — Ответил дежурный, — В столовую пошел. Ужин. Его не вызывали.

Я немного расслабился. Если капитана дёрнули «на ковер» без Назарова, значит речь будет идти только о Потапове. Об его аресте. Или что-то такое.

Мы с Мишкой переглянулись и, не сговариваясь, рванули прочь из штаба. На поиски майора.

Офицерская столовая комсостава располагалась в чудом уцелевшем кирпичном здании бывшей монастырской трапезной. Место колоритное. Сводчатые потолки с остатками фресок, длинные, сколоченные из грубых досок столы. Внутри стоял густой, плотный запах кухонной готовки.

Кормили здесь, по фронтовым меркам, на убой. Горячие щи, тушёнка, щедро замешанная в гречневую кашу, пайковой черный хлеб, крепкий чай. Карась сказал, иногда даже сыр перепадает или настоящий кофе.

Назаров сидел в самом дальнем углу. Перед ним дымилась алюминиевая миска со щами, а сам он меланхолично жевал кусок хлеба. Взгляд у майора был невидящий, стеклянный. Он о чем-то сосредоточенно думал.

Мы решительно двинулись к нему, лавируя между столиками.

Майор как раз поднес ко рту граненый стакан в массивном подстаканнике. Сделал солидный, шумный глоток горячего чая. И тут его взгляд сфокусировался на нас.

Назаров поперхнулся. Закашлялся. Чай пошел не в то горло.

С грохотом опустил стакан на стол, расплескав половину коричневой жижи по столешнице.

— Кх-х… Твою мать! — Сергей Ильич яростно вытер губы тыльной стороной ладони. — Вы какого ляда здесь⁈ Я же русским языком приказал — допросить Селиванова любыми способами… — Майор не договорил до конца. Замер. Его лицо внезапно начало краснеть, а взгляд из стеклянного превратился в яростно-гневный. — Вы что… И этого угробили⁈ Мертв? Расстрелян? Ноги ему перебили? Что⁈

— Никак нет, товарищ майор, — доложил я, наклоняясь ближе к столу. Орать о таких вещах в столовой, полной народу, — верх идиотизма. — Разрешите обратиться? Дело срочное. Селиванов внезапно «выздоровел». Он заговорил.

Назаров медленно положил недоеденный кусок хлеба на стол. Отодвинул тарелку. Поднялся со стула и категорично велел:

— На выход. Живо.

Мы вышли из душной трапезной, двинулись по узкой тропинке в сторону здания штаба. На улице уже начало смеркаться. День пролетел как одно мгновение.

— Ну? — нетерпеливо бросил Назаров, на ходу доставая папиросы. — Карасев, лейтенант наш не под действием контузии такие новости сообщает?

— Никак нет, Сергей Ильич, — Карась топал чуть сбоку. — Селиванов поет, как курский соловей на ветке. Выложил все. Откуда взрывчатка, как вез на станцию, где прятал в пакгаузе. Действовал по приказу Федотова… То есть Лесника.

Назаров остановился. Чиркнул спичкой. Затянулся.

— Чудеса, мать вашу… — хмыкнул он, выпуская дым в темное небо. В его глазах появился откровенный, ничем не прикрытый сарказм, — Я битый час перед этим предателем плясал. Пугал расстрелом, трибуналом. Он только слюни пускал да мычал. А тут приходит лейтенант Соколов, и безнадежный идиот вдруг обретает ясность ума.

Майор язвительно прищурился на меня:

— Слушай, Соколов, ты, часом, не из этих… святых старцев, прости господи? Наложением рук не лечишь? Или водой заговоренной из фляжки? Если так пойдет, мы скоро при отделе откроем лечебный кабинет лейтенанта Соколова, исцелителя слабоумных. Очередь из симулянтов выстроится до самой Москвы. Будешь их взглядом лечить и в штрафбат отправлять!

— Хорошая шутка, товарищ майор, — ответил я невозмутимо, — Только никаких чудес не было. Просто нашел слабое место. У него дочь больна. Тяжелая стадия диабета. Лесник пообещал ему датский инсулин за подрыв поезда. И вывоз семьи за границу. Мужик сломался. Пошел на сговор с врагом. Сейчас готов дать показания. Надо следователя к нему отправить. Чтоб записал все. И еще… Я дал слово, что мы найдем лекарство. Девочке помочь. Пять лет ей. Малая совсем.

Усмешка сползла с лица Назарова мгновенно.

— Вот оно что… Значит, на ребенка давили. По больному били. Гниды. Но! — Майор поднял указательный палец вверх, — Это никак не оправдывает Селиванова. Война сейчас. Вой-на! Всем погано. А в Ленинграде людям, что? Хорошо? Сколько погибло… Но не сдали город! И там тоже дети. Много детей. Ладно…Насчёт инсулина узнаю. Что еще рассказал предатель?

Майор снова двинулся вперед, в сторону штаба.

— Сергей Ильич, Селиванов, как мы и предполагали, с Пророком не встречался. Контакты имел только с Лесником. Но он дал две наводки, — я перешел к главному. — Первая — форму капитана медслужбы ему принес Лесник. Документы тоже. И от этой формы густо несло сыростью. Есть предположение, она некоторое время лежала в старой церкови.

— Склад реквизита, — кивнул Назаров. — Хм… Имеется в этом здравое зерно. Церковь разрушена. Патрули ходят рядом, внутрь не суются. Надо проверить. Вторая?

— Вторая — это не совсем Селиванов. Тут больше наши размышления с товарищем старшим лейтенантом. Мы изначально думали, что форму тоже добыл старшина. Выходит — не он. У Лесника уже был полный комплект нужной одежды. Думаем, она хранилась все же в доме, но забирал Федотов ее в церкви. Тогда получается, в доме он уже бывал ранее. Думаем, надо проверить и дом тоже. Внимательно осмотреть. Если группа Лесника обжилась на хуторе и несколько дней там сидела, а сам он в этот дом наведывался, то мог прятать не только форму.