Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Миронов переглянулся с человеком рядом — худым, в очках, с чертёжным тубусом под мышкой. Главный инженер, видимо.

— Люди, — сказал инженер. — Станочники, сварщики, сборщики. Минимум триста человек, лучше пятьсот.

— Моторы, — добавил Миронов. — Мы собираем из того, что привезли с основной площадки. Запас на тридцать машин. Потом встанем.

— Шины, — сказал кто-то сзади. Сталин обернулся — пожилой мужчина в промасленной телогрейке, лицо тёмное от въевшейся грязи. — Резина. Её нет. Собираем по всему Союзу, хватает впритык.

— Кто это?

— Начальник снабжения Фёдоров, — представился мужчина. — Каучук синтетический обещали к лету. Пока ни грамма.

Сталин кивнул. Каучук. Он помнил эту проблему из той истории, из этой. Американский каучук шёл морем, долго и дорого. Синтетический делали в Воронеже, но мощности не хватало. Шины были узким местом, и останутся им ещё долго.

— Что ещё?

Миронов помолчал, потом решился.

— Жильё, товарищ Сталин. Люди живут в бараках, в палатках, в землянках. Морозы до минус тридцати. Уже похоронили четверых — пневмония. Если хотим, чтобы работали нужны тёплые дома.

— Лес рядом.

— Лес есть. Пилорамы нет. Точнее, есть одна, на весь район. Очередь на три месяца.

В той истории эвакуацию начали в июле сорок первого. Под бомбами, в панике, с потерями. Станки грузили в эшелоны, которые расстреливали немецкие самолёты. Люди ехали в товарных вагонах, без еды, без воды. Умирали в дороге.

Здесь он приказал начать раньше. Не полную эвакуацию — дублирование. Построить резервные площадки, перевезти часть оборудования, обучить людей. Чтобы когда война придёт, а она придёт, было куда отступать.

Двенадцать грузовиков в месяц. Капля в море. Армии нужны тысячи — возить снаряды, возить раненых, возить продовольствие. Двенадцать это ничто. Но это начало.

— Пилораму получите, — сказал он. — Через две недели. И людей. Напишите, сколько нужно — точные цифры, специальности. Отдадите моему секретарю перед отъездом.

Миронов кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на надежду. Или на облегчение.

— Машину можно посмотреть в работе? — спросил Сталин.

— Конечно. Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Они вышли из цеха. Грузовик выкатили на площадку перед воротами — неровную, залитую лужами, с колеями от гусениц. Водитель — молодой парень в ватнике — залез в кабину, завёл мотор. Двигатель чихнул, заворчал, выпустил облако сизого дыма.

— Можно я? — спросил Сталин.

Миронов заморгал.

— Вы… сами?

— Сам.

Водитель вылез, уступая место. Сталин поднялся в кабину, сел за руль. Сиденье было жёсткое, пружины торчали сквозь обивку. Ветер задувал сквозь брезентовые клапаны вместо дверей. Пахло бензином и сырым деревом.

Он выжал сцепление, включил первую передачу. Машина дёрнулась, поползла вперёд. Руль был тугой, тяжёлый — гидроусилителя нет, да и откуда ему взяться. Переключил на вторую. Грузовик набрал скорость, затрясся на колдобинах.

Он проехал метров пятьдесят, развернулся, вернулся обратно. Выключил мотор, посидел секунду, положив руки на руль. Машина была так себе. Честно говоря, хуже, чем он ожидал. Неудобная, холодная, примитивная. До немецких «Опелей» как до луны. Но она ездила. Её можно было производить здесь, за Уралом, где не достанут бомбы. Её можно было чинить в полевых условиях, без запасных частей проволокой, молотком, такой-то матерью.

Он вылез из кабины, подошёл к Миронову.

— Пойдёт, — сказал он. — К осени сто штук. Не меньше. Проверю лично.

Миронов выдохнул. Кажется, он не дышал всё время, пока Сталин был за рулём.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Я знаю.

Он протянул руку. Миронов пожал сухая ладонь, твёрдая, в мозолях и машинном масле. Рукопожатие короткое, крепкое.

— Одно ещё, — сказал Сталин. — Как называется машина?

— Пока никак. Индекс — УралЗИС-5. По документам.

— Дайте ей имя. Люди должны знать, что производят.

Миронов задумался.

— «Уралец»?

— Пусть будет «Уралец».

Глава 16

Полигон

Симонов приехал первым. Так вышло не специально, просто не спал ночью, встал в четыре, сидел над чертежами, смотрел в одну точку. Потом понял, что смотреть уже не на что: всё, что можно было проверить в мастерской, давно проверено. Оставалось одно место, где ещё можно что-то узнать.

Полигон под Щурово был небольшой три огневых позиции, длинный земляной вал в конце, деревянный барак для комиссии, навес над столами для оборудования. Охрана пропустила, не задав ни одного лишнего вопроса, что Симонов оценил. Он поставил ящик с карабином на скамью под навесом, разложил запасные магазины, проверил патроны, тысяча штук из Климовска, уже не первая партия, проверенные и стал ждать.

Комиссия подъехала около десяти. Машин было три. Из первой вышел полковник — невысокий, в очках, с папкой под мышкой. Симонов его не знал. Из второй двое в штатском, которые держались отдельно и смотрели по сторонам с видом людей, привыкших всё оценивать и ни о чём не говорить вслух. Из третьей Воронов. Увидел Симонова, кивнул.

Полковник подошёл первым.

— Симонов? Полковник Фёдоров, ГАУ. — Пожал руку, посмотрел на ящик. — Это оно?

— Оно.

— Ладно. Пока остальные не собрались покажите.

Симонов открыл ящик, достал карабин. Положил на стол. Фёдоров взял, повертел, приложил к плечу, прицелился в вал. Подержал. Опустил.

— Лёгкий.

— Четыре триста. Со снаряжённым магазином четыре пятьсот.

— Магазин на сколько?

— Двадцать патронов.

Фёдоров положил карабин обратно. Ничего больше не сказал, просто отошёл к другим. Симонов смотрел ему в спину и не мог понять: это хорошо или плохо. Фёдоров не восхитился. Не поморщился тоже. Просто взял, подержал, положил. Как берут и кладут инструмент, который ещё нужно проверить в деле.

К одиннадцати собрались все. Семь человек плюс двое штатских, которые так и не представились. Симонов мельком подумал, что одного из них, молодого, с блокнотом, он где-то видел — не лично, а на фотографии. Потом решил, что показалось.

Полковник Фёдоров объявил порядок испытаний. Всё стандартно: кучность, дальность, скорострельность, надёжность. Симонов слушал и думал о том, что условия будут хуже, чем прописано в стандарте. Так и вышло. Первые двадцать выстрелов он делал сам на сто метров, одиночными, с упора. Мишени поставили свежие, белые, с чёрными кругами. Дождь усилился, пятна на мишенях потемнели от влаги. Симонов лёг на коврик холодный, промокший насквозь за первую же минуту, прицелился, выстрелил.

Отдача была терпимой. После дульного тормоза заметно лучше, чем месяц назад, когда Костин приезжал с первой партией. Плечо принимало и отпускало, рука держала ровно.

Он отстрелял магазин, перезарядил, отстрелял второй. Потом встал, отряхнул колени. Пошли смотреть мишень. Кучность была хорошей. Не идеальной — две пули чуть ушли, одна на три часа, другая к краю. Но восемнадцать из двадцати легли в пятно, которое можно было накрыть ладонью. На ста метрах это было больше, чем нужно.

Фёдоров смотрел молча. Один из военных — майор, которого Симонов уже запомнил по имени, Зверев, — достал рулетку, замерил. Записал в блокнот.

— Дальше, — сказал Фёдоров.

Двести метров. Потом триста. На трёхстах кучность упала, это ожидаемо: патрон был не снайперским, и никто не обещал снайперских результатов. Но три из пяти попали в грудную мишень. На трёхстах метрах. В дождь.

Зверев снова замерял. Симонов стоял рядом, мокрый насквозь, и думал о том, что это, пожалуй, лучше, чем он рассчитывал.

— Теперь — скорострельность, — сказал Фёдоров.

Это было проще. Симонов встал, поднял карабин, выстрелил двадцать раз подряд так быстро, как мог нажимать спуск. Гильзы летели в сторону, звякали о мокрый бетон огневой позиции. Дым кислым облаком завис над стволом, дождь его разбивал, но медленно. Двадцать выстрелов и ни одной задержки.