Начало пути (СИ) - Алмазов Игорь

К третьему часу я понял, что дело неладно.

Хлебного спирта по описи значилось семь штофов, а на полке у меня стояло пять. Опия было прописано на две унции, а на дне склянки болталось меньше половины. Ревень сошёлся. Кора сошлась. Полотно сошлось до аршина.

Не сходилось только то, что дорого стоит и легко уходит.

Я поднял глаза на Прошку и увидел, что он резко побледнел.

— Прохор.

— Вашбродь, я не брал, вот вам крест! — Он затряс головой так, что мотнулись волосы. — Я и в сундук-то без Иван Иваныча не лазаю. У него ключ, у меня ключ, а брать…

— Погоди. Я тебя не виню. Я спрашиваю, давно ли не сходится.

Прошка помолчал и сказал тише.

— Дык всегда, вашбродь. Сколько я тут, столько и не сходится.

Ага.

— Иван Иванович знает?

Служитель посмотрел на меня и промолчал. Такой ответ иной раз внятнее всякого другого.

Я пошёл к лекарю с бумагой в руке.

— Иван Иванович, разночтение по описи. Хлебного спирта два штофа, опия больше унции.

И вот тут я увидел то, ради чего, пожалуй, стоило считать целый день.

Он не удивился.

Всякий, у кого в хозяйстве обнаружилась недостача, сперва удивляется, потом сердится, а после начинает искать виноватого и трясти служителя. Так было при мне десятки раз. Иван Иванович не сделал ничего из этого. Он взглянул на бумагу, отвёл глаза и заговорил быстрее обычного.

— Усушка. Спирт летуч, склянки худые, за год утекает. Опий расходуется, я его не считаю по каплям, у меня больные. — Он придвинул к себе чистый лист. — Что вам надобно докупить, пишите, дам увольнение.

— Записать бы разночтение в тетрадь, для порядка.

— Не надобно ничего записывать! — Голос у него сорвался, и он это услышал сам. Помолчал, взял себя в руки и договорил ровно. — Докупите, и сойдётся. К чему бумагу марать.

Я поклонился и вышел, а на трапе сложил воедино всё, что только что узнал.

Он испугался. Именно испугался, причём не самой пропажи, а бумаги, в которую её собирались вписать. Значит, недостача эта старше меня и знает о ней он один. И объяснять кому бы то ни было, откуда она взялась, ему не хочется.

Ну что ж, Иван Иванович. Ваша тайна пока останется в сохранности.

А увольнение на берег у меня в кармане, и казённый список за подписью Ивана Ивановича при нём. А что сверх списка, то за свои.

Ялик, небольшая шлюпка, высадил меня в Купеческой гавани к девяти утра, и Кронштадт встретил меня стуком и криком.

Аптеку я нашёл на первой же улице. Провизор оказался сухой немолодой немец, говоривший по-русски чисто и с той особой аккуратностью, с какой говорят люди, выучившие язык взрослыми. Казённый список он прочёл, поглядел на меня поверх очков и разложил мой день по полкам, как раскладывают порошки.

— Корпия у меня добрая, берите. Ревень берите, скоро подорожает. А хинной коры вам, сударь, отпущу половину, больше нет и до осени не будет.

— Мне бы всё же поболее. Мы в тёплые широты идём, там лихорадка.

— Идёте вокруг света, — уточнил провизор. — Про вас весь Кронштадт говорит.

Он ушёл за перегородку и вернулся с двумя банками, одну поставил передо мной отдельно.

— Вот эта из старого запаса. Отпущу по прежней цене, для дальнего плавания. Только счёт выпишу общий, чтобы у вас в конторе вопросов не было.

Я поблагодарил его и запомнил лавку, в которой закупался.

Со счетами и с корзиной я вышел на улицу к полудню и тут понял, что с утра ничего не ел.

Пироги продавали с лотка у самого канала.

Я взял пирог с рыбой, отсчитал медь и сел на причальную тумбу, потому что сидеть больше было негде. Пирог оказался жирным, горячим и очень хорошим, а рыба в нём свежей.

И я стал смотреть по сторонам.

Мимо меня шли люди. Матросы с мешками, чиновник в вицмундире, две бабы с корзинами, солдат гарнизонной роты, мальчишки, гнавшие обруч по мостовой. Проехала водовозка, роняя воду из бочки. Пахло смолой, рыбой, лошадьми и печным дымом.

По-моему, за неделю на корабле я впервые смотрел на этот век просто так, а не через свои задачи.

Люди тут были мельче моих. Не хилее, именно мельче ростом. Это бросалось в глаза сразу, стоило встать среди толпы. Зубы у половины прохожих я бы описал одним словом, и слово это было бы нехорошее. Мимо прошла женщина лет тридцати, и я по походке отметил у неё старый перелом бедра, сросшийся криво и сам собою. Мальчишка с обручем был кривоног, а таких кривых ног у детей в моё время не видали уже давно, потому что научились лечить их рыбьим жиром и солнцем.

И при всём том они были живые, шумные и веселились куда громче моих современников.

Я доедал пирог и думал одну простую вещь. Мне досталось время, где человек умирает от занозы, где половина детей не доживает до пяти лет и где никто про это даже не горюет, потому что так было всегда. И вот я сижу тут на тумбе, знаю причину доброй половины этих смертей, и в кармане у меня список из лавок.

Странное у меня вышло чувство. Больше всего оно походило на злой рабочий азарт, какой поднимается перед тяжёлой сменой.

Ну что ж, подумал я, отряхивая руки. Смена, так смена. Пошли работать.

Следующую лавку я искал долго и нашёл в конце концов у пеньковых складов, где торговали всем, что нужно полотняному делу.

Внутри за прилавком стоял молодой приказчик.

— Белильная известь у вас есть?

— Есть, сударь, — он посмотрел на меня и на мой сюртук. — Сколько прикажете отпустить холста?

— Холста мне не надобно. Мне надобна известь.

Приказчик поморгал.

— Одна известь?

Вот он, первый вопрос, а их сегодня будет много.

Заранее я приготовил для этого объяснение и теперь решил его озвучить.

— Я лекарь с военного шлюпа, — спокойно пояснил я. — Идём в дальнее плавание. Надобно перед выходом вымыть трюм и жилую палубу, дабы перебить дурной воздух. От гнилых испарений на кораблях, знаешь ли, идёт горячка.

И приказчик закивал.

Он закивал прежде, чем я договорил, потому что сказанное мною было общим местом. Весь этот век твёрдо знает, что болезни родятся из дурного воздуха и гнилых испарений, и всякое средство перебить дурной дух почитает делом разумным и похвальным. Мой хоть уксусом, хоть можжевельником, хоть известью.

Я стоял у прилавка и внутренне посмеивался. Всю мою прошлую жизнь неверные теории мешали работать. Здесь неверная теория впервые в жизни работала на меня. Я собирался бить по невидимой заразе, а прикрывался тем, во что тут верят все, и никто у меня ничего не спросит.

— Тогда пудами брать надо, — деловито сказал приказчик. — Но я столько не держу, товар дорогой, импортный. Есть полпуда от английской партии, остальное надо выписывать из столицы.

Я сторговался в цене на имевшиеся полпуда, а остальное мы договорились заказать. До выхода в плавание время есть, оставалось надеяться, что привезти успеют.

Он поглядел, как я укладываю деньги, и добавил от себя.

— Вы, сударь, её сухой держите. Отсыреет, силу потеряет. И руками не хватайте, разъедает.

— Знаю, братец. Спасибо.

Уголь я взял у угольщика на той же улице, три мешка, и переплатил, потому что на торг с угольщиком у меня не хватило ни времени, ни умения. Мыло взял простое, серое, пудами. Полотна взял на корпию. Уксусу взял бочонок, деньги были ограничены.

А инструментом закупиться не получилось.

У слесаря нашлись зонды и крючки, но за полный набор он запросил слишком большую цену. Оставалось у меня к тому часу немного, а на борт ещё надо было довезти всё купленное.

Я взял два зонда, крючок и иглы. Пинцет и ножницы оставил лежать.

Никогда не любил уходить из лавки с половиной необходимого. Но врач, который потратил всё на своё удобство и не купил мыла для команды, мне и в прошлой жизни не нравился.

Возчик уже грузил моё добро на телегу, когда сзади меня ласково окликнули.