Так мы и шли. Лошадь чуяла путь, старик слушал лёд, ямщик держал ветер в спину, а я считал минуты и растирал всем троим носы и щёки, по очереди, чтоб не проморгать начало обморожения.
Огонёк мы увидели все разом, и никто сперва не поверил.
Точка. Жёлтая, дрожащая, справа. Потом вторая. Зорька всхрапнула и пошла шибче сама, и через сотню саженей я разглядел сквозь мглу берег, ветлы, занесённые крыши. Деревушка, дворов на восемь, у самой воды.
В избу, куда мы ввалились, набилось смотреть на нас полдеревни. Нас отпаивали кипятком, я осматривал у своих пальцы и уши, и всё оказалось целым, только у ямщика прихватило щёку. Я оттёр её по науке, тёплой рукой, и объяснил хозяевам, отчего снегом тереть нельзя.
А Мироныч, отогревшись, поднял кружку с кипятком и объявил на всю избу.
– Вот, мужики, глядите. Барин это. А кобылу по имени спросил и меня, старого, слушал. – Он повернулся ко мне. – Вы, барин, ежели лекарское ваше дело прогорит, идите к нам в артель. Пропасть с нами – никогда не пропадёте!
Изба хохотала, а я думал о том, что этой ночью нас спасли трое. Лошадь, полуглухой старик и ямщик, которого надо было только вернуть в самого себя. Я лишь командовал этим парадом.
И хорошо. Без такой команды мы бы из беды точно никогда не выбрались.
Ещё меня радовало и другое. Хорошо, что кубы вслед за нами не повезли. Если бы мы их с собой взяли… Либо провалились бы под лёд, либо бросили бы их и рванули дальше без ценного материала.
* * *
В Мариинскую я добрался только назавтра к вечеру, и Никитин встретил меня у ворот. По лицу его я сразу понял, что новости есть и что они отнюдь не хорошие.
– Михайло Алексеевич, тут без вас приезжали. – Он понизил голос. – Человек. Вежливый такой, обходительный. Про француза спрашивал.
Я тут же напрягся. К чему клонит Никитин, догадаться было не трудно.
– Про какого француза?
– А вот то‑то и оно. Про переводчика! Так и спросил, у вас, говорят, при больнице переводчик с французского служит, нельзя ли повидать. По книжному, мол, делу.
– А ты что?
– А я что. – Никитин пожал плечами. – Я ему как есть сказал. Переводчиков, говорю, при больнице не держим, у нас больница, чай, я тут все должности знаю. Есть иностранец один, так тот лежит больной, в горячке. А к горячечным у нас никого не пускают, порядок такой, зараза. Сами, говорю, понимаете, время какое. Он повертелся ещё, любезничал, да и уехал ни с чем.
Я глядел на Никитина и мысленно снимал перед ним шляпу.
Три ответа – и все три как мне надо. Переводчика по должности нет. Больной иностранец есть. К горячечным нельзя. Никитин не солгал ни в едином слове, и врагу не за что было зацепиться. А главное, он отбил атаку, даже не поняв, что эта атака в принципе проводилась. Отбил её порядком. Тем самым карантинным порядком, который я завёл и за который меня грыз ранее Званцев.
– Правильно ты ему всё сказал, Алексей Степаныч. – Я хлопнул его по плечу. – Лучше и не скажешь. И вот что. Ежели этот человек или другой какой снова про иностранца спрашивать станет, отвечай слово в слово так же. И мне сказывай тотчас. Уговор?
– Понял, чего ж не понять. – Он поглядел на меня искоса. – А что за человек‑то, Михайло Алексеевич? Недобрый?
– Похоже на то. Разузнаю, скажу. Покуда просто помни. Про того больного лишнего не болтать никому.
Готье я нашёл в его каморке над книгами и пересказал всё. Он выслушал молча, только пальцы его замерли над страницей.
– Быстро он, – проговорил француз наконец. – Быстрее, чем я думал… Что ж. Стены у вас тут добрые, мсье. Посижу за ними ещё.
У крыльца меня перехватил Фома Игнатьевич с хозяйственной проблемой. Водовоз расплескал у дровяного сарая полбочки, за ночь прихватило, и теперь у сарая каток, баба с вёдрами уже падала.
– Песком присыпать, и нынче же, – велел я. – И золой из печей. Не хватало мне переломов на своём же дворе.
– Присыплем, батюшка, присыплем. Вот дров перетаскаем и присыплем…
Я кивнул и забыл об этом через минуту. Только интуиция мне всё равно подсказывала, будто случившееся к добру не приведёт.
* * *
У Лемке на заводе я не был давно, и за это время двор переменился так, что я встал в воротах.
Печь я застал разобранной наполовину, и около неё хозяйничал Мироныч. Старик воротился из нашего похода не отдыхать. Он ползал вокруг печи с бечёвкой и угольком, мерил, метил и покрикивал на обоих подмастерьев, как старший артели.
– Тулово сюда ляжет! – Он показал мне бечёвку, натянутую меж двух колышков. – Печь под него перекладываем, топка снизу, жар пойдёт вкруговую, по всему брюху. А тут, гляди, барин, подушку кладём, кирпич на ребро, чтоб медь на голом огне не горела.
– А успеем к приходу кубов?
– К приходу не успеем, так у нас и работа допрежь есть. – Он повёл меня к верстаку, и на верстаке я увидел приготовленное. Слитки олова, серые бруски нашатыря, паклю, склянку с кислотой. – Перелудка, барин. Куб придёт, мы с него старую полуду сгоним начисто и наведём новую.
– А без неё никак? – Я спросил нарочно, потому что рядом встали оба подмастерья, и пусть слушают. Всем полезно будет.
– Никак! – Старик даже руками всплеснул. – Медь голой оставлять нельзя, барин. Кислое да солёное медь ест и наедает с неё ярь. Зелень такую, ты видал на старых котлах. А ярь эта ядовитая: со всякой едой в брюхо идёт. Потому всякий котёл, всякий куб изнутри кроют оловом. Еда его не берёт. Старая полуда на кубе съедена, свинцом дешёвым правлена, ей веры нет. Сгоним, наведём чистую, оловянную, и вари в нём хоть соль, хоть кисель, ничего худого не выварится.
Я слушал и радовался. Старик, сам того не зная, читал моим людям лекцию о пищевой безопасности, и лекция была правильной от первого слова до последнего. Свинец в полуде, между прочим, в моём веке числился бы отравлением на производстве, а тут он числился экономией.
Лемке ходил следом за нами с грифельной доской и считал вслух.
– Ежели тулово в сорок вёдер, герр Салтыков, а колба моя нынешняя в полтора… – Он черкал, зачёркивал, черкал снова. – Выход соли станет впятеро больше теперешнего, и это по самому скупому счёту! Кора уже лежит, вторая партия сговорена. К лету, ежели Бог даст, мы с вами эту соль не золотниками, мы её фунтами весить станем!
– Фунтами, Адам Васильевич, это только начало, – я поглядел на разобранную печь, и на минуту мне привиделось то, что будет тут через год. – Придёт день, станем весить пудами. И тогда лихорадка в этой стране подешевеет со ста рублей до гривенника. Вот за этот гривенник мы с вами и воюем.
Подмастерья слушали, раскрыв рты. Пусть слушают. Им в этом деле жить.
Одно только портило мне вечер. Подводам с медью по всякому счёту пора было прийти ещё утром. Вьюга, дорога тяжёлая, понятно. И всё же к ночи я поймал себя на том, что прислушиваюсь к воротам.
* * *
А назавтра с утра меня ждала работа, от которой я успел отвыкнуть. Ко мне привезли больного из чужих рук.
Привезла купчиха Ознобишина. Сама, в своём возке, и по одному этому я понял, что дело она считает важным. Рядом с нею в приёмную вошёл, шаркая, человек лет пятидесяти, жёлто‑серый, худой. Кузьма Лукич, старший её приказчик, тот самый, что поставлял мне холст на рубахи.
– Погляди его, батюшка, – велела купчиха без предисловий. – Третий год человек лечится. И третий год тает. Уж я и молебны заказывала. Лекарь у него учёный, из первых прежде считался. А толку нет, одни счета.
– Что за лекарь?
– Так вы уж с ними знакомы. Мы оба знакомы, господин лекарь. Красовский, – сказала она.
Вот, значит, как. Всплыл, значит, всё‑таки. А я уж надеялся, что о нём больше не услышу.
Я усадил Кузьму Лукича к свету и попросил показать, чем лечат. И приказчик выставил на мой стол из корзины целую аптечную полку.
