Пальцы в чернилах. Я запомнил это и отложил на потом. Имён, очевидно, Митрий не слышал. Однако он мог услышать кое‑что другое.
– А двор? Куда куб повезли, не слыхал? – уточнил я.
– Краем уха, барин… – Он замялся. – Те двое промеж себя обмолвились. За Московскую, мол, заставу. Боле ничего не скажу, не знаю.
Больше из него и вправду взять было нечего. Я поглядел на этого несчастного мужика, продавшего чужое сердце завода за три рубля серебром, и злость моя, как ни странно, почти вся вышла. Не он это придумал. Им просто воспользовались. Обманули, запугали, ещё и сверху доплатили.
– Вот что, Митрий. Поедешь домой, к приставу, и повинишься ему в том же, в чём мне. Про бумагу, про печать, про трёшницу. Я приставу отпишу наперёд, чтоб тебя не ломал, ты мне свидетелем нужен целым. А трёшницу… – Я подумал. – Трёшницу отдашь в церковь. Сам. Ясно тебе?
– Понял, барин… – Он вдруг ткнулся лбом мне в руку, и я едва успел её отнять. – По гроб не забуду, барин. Я ж думал, вы меня в железа…
– В железа тебя ещё успеют. Ежели соврал хоть в слове.
Не соврал. Это я видел по нему так же ясно, как видел две недели назад его страх.
Отпустили мы его на другое утро, с попутным обозом. У ворот он обернулся, поклонился больнице в пояс всей разом, и Никитин рядом со мной хмыкнул.
– Жалко дурака, Михайло Алексеевич. Ведь употребили мужика втёмную и выбросили.
– Жалко, – согласился я. – Только заметь себе, Алексей Степаныч, как чисто употребили. Бумага, печать, деньги малые, наука для лекаря. Тут всякий шаг вперёд продуман. Такие люди по уму работают.
А наутро я сидел у Андрея, и брат мой слушал меня, не перебивая.
– Казённого требования на медь по шлиссельбургской описи не было, – сказал он, когда я закончил. – Я справился ещё вчера, по твоей записке. Ни от военного ведомства, ни от какого иного. Бумага поддельная. Это уж точно ясно. Что б меня, Михайло! Вроде лекарем трудишься, а вечно умудряешься ввязываться в какие‑то неприятности. Ты, должно быть, первый лекарь в истории, вокруг которого такие интриги крутятся.
Я невольно вспомнил про Виллие и отметил для себя, что у главного лекаря империи когда‑то интриги были и похлеще. Но об этом промолчал.
– Ты мне лучше скажи, брат, а насколько трудно такую бумагу сделать? – перевёл тему я.
– Смотря кому. – Андрей поднялся и прошёлся по кабинету. – Ты вот что пойми. Мужик ваш её в руках держал минуту, на морозе, в сумерках. Тут и стараться особо не надобно, была бы бумага гербовая да печать хоть какая, хоть от старого прошения срезанная. Такие дела делаются в день.
– И всё же тут явно замешаны высокие люди, – подметил я. – Не мужик же с улицы клепал такую бумагу?
– Нет, мужику с улицы такое сделать никак. А человеку при бумагах… Гербовый лист купить не трудно. Слог казённый надобно знать, форму знать, печать резаную приложить. Это особенно быстро для того, кто в присутствии служит. – Он остановился. – Ты понимаешь, что это значит, Михайло?
– Понимаю. – Я глядел в окно, на белую Сергиевскую. – Это значит, что искать надобно не вора с ломом. Искать надобно человека при бумагах.
И пальцы в чернилах, о которых говорил Митрий, легли в эту мысль как влитые.
* * *
За помощью в этом деле я собрался в соседний дом. К своему уже, можно сказать, доброму другу Балуеву. И шёл я к нему не с пустыми руками.
Степан Ильич принял меня в кабинете, среди детского гвалта, который в этом доме не смолкал, кажется, никогда. Дуняша, как мне было с гордостью доложено с порога, выговорила первое слово, и словом этим, к неудовольствию отца, вышло «дай», а не «папа».
Балуев выслушал про Ижору, про поддельную бумагу, про Московскую заставу. Усмехнулся, потёр багровую щёку.
– Вот с этой информацией теперь точно сыщем, – сказал он просто. – Медь в сорок вёдер за заставой – это вам не иголка в стоге. У меня по весовым и постоялым дворам людишки прикормлены, к завтрему начнут спрашивать.
– Степан Ильич, я ведь к вам уже в третий раз за такой службой, – я выложил на стол приготовленный конверт. – И всё в долг да в долг. Извольте хоть теперь за хлопоты…
Балуев поглядел на конверт и резко переменился в лице.
– Уберите, – проговорил он, и тут же побагровел. – Уберите, господин Салтыков, покуда я не обиделся всерьёз. Вы мне десять душ детей от чёрного страха отмолили, а он мне конверты… Уберите, кому говорю!
– Добро, – конверт я убрал. – Тогда заплачу иначе. Тем, чем умею. – Я поглядел ему в глаза. – Помните наш разговор в карете? Я тогда просил дозволения осмотреть Софью Аркадьевну. Под любым предлогом, хоть от мигреней. Вы обещали подумать. Так вот, Степан Ильич, время пришло. Нынче и осмотрю, коли хозяйка дозволит.
Степан Ильич замер. Гвалт за дверью продолжался, а в кабинете у нас стало тихо.
– Она не скажется больной, – проговорил он наконец, вполголоса. – Я ведь пробовал заговаривать, после того нашего разговора. Молчит. Улыбается и молчит. У неё после Дуняши что‑то неладно, я же вижу, я не слепой. Со ступеней сходит боком. Тяжёлого не берёт, а прежде брала. И глаза… – Он махнул рукой. – А спросишь, говорит, мол, всё славно. Не годится это, сам понимаю. Но не знаю, как от неё хоть какие‑то жалобы узнать.
– Потому и говорю, скажем, что я от мигреней помочь пришёл. А дальше моя забота.
Софья Аркадьевна приняла меня в малой гостиной, с вежливой улыбкой, за которой женщины этого века прячут всё на свете. Про мигрени она отвечала охотно и подробно, и мигрени у неё, к слову, взаправду водились. Я слушал, считал пульс, глядел язык. А после отослал горничную за водой и спросил тихо, буднично, как спрашивают о погоде.
– Софья Аркадьевна, а теперь о том, о чём вы молчите. Признаюсь, мне известно, что последние роды тяжело вам дались. И я готов помочь, – аккуратно заговорил я. – Только вы уж меня не стесняйтесь. Я – лекарь, и я постоянно имею дело с самыми разными проблемами. Скажите честно, при кашле держитесь? Или уже и при смехе не удерживаете?
Улыбка медленно сошла с её лица. Не сказать, что она была смущена. Скорее жутко перепугана.
– Кто вам сказал? – прошептала она. – Степан Аркадьевич? Он не мог, он не знает…
– Никто не сказал. Работа у меня такая, сударыня. Знать такие вещи. Вы со ступеней сходите боком и тяжести не поднимаете. После третьих суток родов с кровотечением иначе и не бывает, – я подвинул стул ближе. – И вот что вы сейчас узнаете, и узнаете от лекаря, а не от повитухи и не от старух. Вы не порченая. Вы не одна такая. И с этим можно жить, и жить хорошо. Только для того мне надобно поглядеть, что там. При повитухе вашей и при горничной, всё как положено.
Она плакала недолго и беззвучно, отвернувшись от меня к окну. Потом позвала горничную сама.
В моем веке визит к гинекологу был рутиной, но в тысяча восемьсот шестом году согласие на осмотр у лекаря‑мужчины для благородной дамы приравнивалось к публичному обнажению. Здешнее целомудрие требовало, чтобы лекарь нащупывал беду вслепую, под тремя слоями простыней, благоговейно отводя глаза в потолок. Но если поддаться этим глупым приличиям, женщина так и останется инвалидом.
А потому, получив необходимые разрешения, я приступил к полноценному осмотру. Благо, семья эта мне теперь доверяла. Однако, если бы я не помог им с детьми и не дал пару подсказок самому Балуеву, никто бы и никогда не позволил мне такого.
Осмотр занял четверть часа, и подробности его останутся там, где им место, меж лекарем и больной. Сказать тут можно было лишь одно.
Картина была ровно та, какую я ждал, и в моём веке она звалась опущением. После десяти родов, из которых последние шли трое суток, связки и мышцы, держащие женское нутро, сильно сдают. Отсюда и тяжесть к вечеру, и поясница, и недержание. Хвороба не смертная. Но она год за годом съедает у женщины жизнь, силу и всякую радость.
А век этой хвори даже имени толком не завёл, потому что не считает женскую долю болезнью.
