Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей

Крыть было нечем. Календарь воевал против нас исправнее всякого Ренара.

– Дайте мне два дня, – сказал я. – Два дня, Лука Осипович. Я что‑нибудь придумаю. Я всегда что‑нибудь придумываю, вы знаете.

– Знаю. – Он слабо улыбнулся, первый раз за вечер. – Потому и сижу тут, а не трясусь в повозке на пути в другой город. Два дня, мсье. Идите спать, на вас лица нет.

Этой ночью мне пришлось дежурить в Мариинской, а потому я пристроился в одной из комнатушек, чтобы хоть немного поспать. В то время меня подменял другой лекарь, с которым мы ещё были едва знакомы. И он пообещал разбудить меня ко второй половине ночи.

Однако спал я скверно, ворочался, и всю ночь мне снились заборы со щелями. Встал в итоге я раньше срока и решил провести внеплановый обход. По дороге в палаты я завернул к каморке Готье.

И тут же обнаружил, что дверь в его каморку открыта.

А внутри никого нет.

Глава 13

Я стоял на пороге, держась за косяк, и глядел внутрь.

Пусто. Нет, даже хуже. Я бы назвал это иначе.

Брошено.

Тюфяк сбит и наполовину сполз на пол. Стул опрокинут. Драгоценные книги Готье лежали на полу веером, будто их задели в спешке. Свеча в шандале стояла погашенная, и по смятому фитилю я видел, что гасили её пальцами, наспех, на ходу.

Я тронул тюфяк. Холодный. Ушёл давно, ещё за полночь.

За стеной, в глубине больницы, уже гремела кухня. Гремела нынче по‑иному, глуше, и не тянуло от неё ни мясным духом, ни сдобой, и я отметил про себя, какой нынче день.

Девятнадцатое февраля. Чистый понедельник, первый день Великого поста. Вчера город догуливал масленую, блины пекли даже у нас, и Фрол ходил довольный, потому что выпросил у кухарки целую стопку для выздоравливающих. А нынче семь недель рыбы, грибов да каши. Пост в этом веке входил в дом, как входит строгий гость, и весь дом старался следовать его правилам.

А у меня тем временем посреди больницы стояла пустая каморка.

Первым делом я заставил себя стоять на месте и думать, потому что бегать и звать было поздно, а затоптать следы рано.

Похитили? Я обдумал этот вариант и тут же отбросил. Стены тут в палец толщиной, рядом лекарская, через сени палата. Возьмись кто связать взрослого мужчину, был бы шум, возня, крик, и его услышали бы десять человек. Да и следов борьбы нет. Вещи задеты, а не разбросаны.

Ушёл спокойно, по своей воле? Тоже нет. Спокойно уходящий забрал бы книги. Для этого человека книги были всем именьем, он их из шести домов с собой таскал. Бросить их Готье мог только в одном случае.

Если бы решился бежать – и срочно.

Стало быть, среди ночи мой друг сорвался с места и рванул, погасив свечу пальцами и не тратя времени даже на то, чтобы поднять стул. Испугался. Но чего?

Я обвёл каморку глазами ещё раз. И взгляд мой зацепился за подоконник.

Там стояла доска.

Мы с ним доигрывали партию, начатую ещё на прошлой неделе, по ходу в день. Я заходил вечером, делал свой ход, он думал до утра и отвечал. Позицию я помнил наизусть: вчера в ней было напряжённое равновесие, и я весь день прикидывал, как размениваться.

Нынче позиция была другая.

Чёрный король, который принадлежал Готье, ушёл у меня со своего места. Через всю доску, в дальний от игры угол, за линию собственных пешек, туда, куда королю в один ход не попасть никогда и никак. Все прочие фигуры стояли нетронутыми.

Ход, которого не бывает. Человек, игравший со мной и с жизнью по всем правилам, перед бегством подошёл к доске и сделал невозможный ход.

Я глядел на этого одинокого короля в углу и понимал, что мне оставили знак. И не понимал какой. Забрал это непонимание с собой и пошёл будить больницу.

Дежурил в ту ночь Плетнёв.

С Родионом Трифонычем Плетнёвым мы служили под одной крышей полгода и были знакомы, стыдно сказать, совсем уж мельком. Причина простая. Я жил днём, он ночью. Ночные дежурства он выпросил себе сам, все подряд, и остальные лекари уступили ему это сомнительное счастье с превеликой радостью.

Был он из мещан, двадцати шести лет, выслужился в лекари из лекарских учеников, и на этом пути, надо думать, наелся такого, что любому барину и не снилось. С людьми в общении Родион Трифоныч мучился. Краснел, глотал окончания, глядел в сторону, а при чинах и вовсе каменел лицом и отвечал по‑солдатски, через силу.

Зато с телом человеческим он не робел вовсе. Я видал однажды мельком, как он вправлял вывих, спокойными, точными, совершенно отдельными от его смущения руками.

Дежурство его к тому часу ещё не кончилось. Нашёл я его в приёмном покое, над бумагами, и по одному его виду понял, что о пропаже он ещё не знает.

– Родион Трифоныч. Ночью из каморки при лекарской ушёл больной. Иностранец. Расскажите мне вашу ночь, всю, по часам.

Он вскочил, вытянулся, покраснел пятнами.

– Ваше… господин Салтыков… я не отлучался, вот листы…

– Сядьте. – Я сел первым, чтобы ему было легче. – Вас никто не винит. Мне надобно знать, что было ночью. Кого привозили, кто ходил, кто спрашивал. Всё подряд.

И вот тут я получил то, чего не получил бы ни от одного лекаря этой больницы.

Листы Плетнёва.

Скорбные листы у нас пишут все, и пишут как заведено, коротко. Имя, звание, с чем поступил, что назначено. Плетнёв писал иначе. В его листах стояло всё. В котором часу привезли, с четвертью. Кто привёз, извозчик или свои, и на чём. В чём человек был одет. Трезв ли. Чем от него пахло. Что говорил, покуда его записывали, и что говорили те, кто привёл.

Пишет он, пожалуй, даже подробнее, чем в двадцать первом веке. А уж в моей эпохе истории болезни славились огромным размахом.

– Это у вас откуда такая манера? – не удержался я, листая. – Вот, извольте. «Чем от него пахло». Зачем вам, чем от больного пахло?

– Так ведь… – Он поглядел в сторону, помялся и вдруг заговорил, впервые за разговор, свободно. – По запаху половина болезни видна, господин Салтыков. От пьяного вином несёт, от угоревшего дымом, у кого нутро гниёт, от того сладким тянет, дурным. А запах в покое до утра не доживёт, выветрится. Вот я и пишу, покуда слышу.

– А вслух отчего молчите про такое?

– Говорить я не мастер. – Он опять начал глядеть в сторону. – Скажу вслух, засмеют. Нюхает, скажут, как пёс. А запишу, оно и спрошено с меня не будет. Бумага за меня скажет.

Бумага за него говорила лучше иного доклада. За ночь поступило трое.

Первый, извозчик с грыжей, привезён товарищами в первом часу, вправлен, оставлен до утра. Второй, старик с грудной жабой из ближнего переулка, доставлен дочерью во втором часу, отпущен с каплями. Оба мне понятные, обыкновенные.

А вот третий заставил меня перечитать запись дважды.

«В третьем часу пополуночи привезён на извозчике мещанин, назвался Фёдором Кузнецовым, тридцати лет. Перелом правого предплечья. Сказывает, упал с лестницы в доме, где квартирует. Привёзший его человек остался ждать в санях и в покой не входил. Больной трезв, платье справное, сапоги новые. Просился в дальнюю палату, к теплу, жаловался на озноб».

Просился в дальнюю палату. В ту, что через сени от лекарской. От каморки Готье её, как я хорошо знал, отделяла одна дверь.

– Кузнецов этот сейчас где?

– Там и лежит, в дальней. Рука в лубке, я ночью сам накладывал. Перелом чистый, простой…

– Пойдёмте‑ка поглядим ваш чистый перелом.

Мужик лежал у печи, на лучшем месте, и при нашем появлении прикрыл глаза, показывая, что спит. Лет тридцати, крепкий, гладкий. Я поздоровался, назвался, взял табурет и занялся его рукой, а заодно и им самим.

Перелом был. Настоящий, свежий, предплечье вздуто, кость отзывалась там, где ей положено. Лубок Плетнёв наложил отлично, мне и придраться было не к чему.

Только вот больше на этом человеке не было ничего.

С лестницы падают телом. Летят на ступени, цепляются, обдирают ладони, бьют колени и бёдра, к перелому непременно прикладывается ссадина, синяк, хоть царапина. Я перевидал за две жизни сотни таких падений и знал, как они выглядят, наизусть. А тут логика моя не работала. Ладони целые, гладкие. Колени целые. Ни ссадины, ни синяка нигде, я проверил. Одна кость, и сломана она поперёк, ровно, аккуратно, как ломают палку через колено.