Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Вечером двадцать второго — дома. Блокнот. Карандаш.

Зачеркнул: «Михалыч. Зерно утекает.»

Написал рядом: «Решено. Лёха — на складе. Михалыч — на выходе. Генка — под контролем.»

Первая кадровая операция — проведена. Без ОБХСС, без скандала, без крови. Тихо. Хирургически. Вор — убран, преемник — поставлен, соучастник — предупреждён. Система — не разрушена: склад работает, зерно — на месте, деревня — не бурлит.

Или бурлит?

Я задумался. Деревня — знает. Деревня всегда знает. Михалыч ушёл «по здоровью» — официальная версия. Но триста дворов — это триста семей, это шестьсот взрослых, это тысяча двести глаз и шестьсот языков. Кто-то — догадается. Кто-то — знал и раньше. Кто-то — обрадуется (честные). Кто-то — насторожится (нечестные). А кто-то — запишет.

Нина Степановна Козлова, парторг колхоза, секретарь партийной организации — тринадцать лет на посту, глаза — «рентгеновские», блокнот — всегда при себе, — она запишет точно. Не потому что любит Михалыча. Не потому что ненавидит меня. А потому что перестановки — это сигнал. Сигнал о том, что председатель меняет правила. А когда меняют правила — партийная организация должна быть в курсе. Должна — контролировать.

Я знал: Нина наблюдает. С первого дня. Тихо, аккуратно, профессионально — как и положено парторгу, который пережил трёх председателей и собирается пережить четвёртого. Мы ещё не столкнулись — пока. Но столкнёмся. И к этому столкновению нужно быть готовым.

Но — это потом. Сейчас — другое.

Сейчас — двадцать второе декабря. До Нового года — девять дней. Первый Новый год в чужом теле, в чужой семье, в чужом времени. Валентина — уже хлопочет: что-то стряпает, что-то шьёт (Кате — платье? фартучек?), что-то обсуждает с соседкой (подарки, меню, «а помнишь, в прошлом году…»). Мишка — что-то мастерит за занавеской, и судя по тому, что канифольный запах стал гуще, — это не просто пайка, а проект. Катя — рисует ёлку (зелёную, кривую, с красной звездой, которая больше самой ёлки).

Новый год. Тысяча девятьсот семьдесят девятый.

Я закрыл блокнот. Подточил карандаш. Убрал.

И подумал: «Работаем с тем, что есть.»

Глава 9

Сельский клуб колхоза «Рассвет» — одноэтажное кирпичное здание, построенное в пятьдесят восьмом году (табличка у входа: «Дар Советского государства труженикам колхоза»), — готовился к Новому году так, как будто это был не праздник, а военная операция. Командовала операцией Таисия Ивановна Петрова, завклубом, — женщина, для которой слова «скромно и без размаха» не существовали в принципе.

Таисия Ивановна была явлением. Лет пятидесяти, энергичная — нет, не энергичная, «энергичная» — это для секретарш и продавщиц; Таисия Ивановна была — стихийная сила. Бывшая артистка самодеятельности (в молодости играла Любовь Яровую в районном ДК, и, по слухам, режиссёр из Курска предлагал ехать учиться — не поехала, замуж вышла), она сохранила осанку, голос и способность превращать любое событие в спектакль. Одевалась ярко: цветные платки, крупные серьги, алая помада — по деревенским меркам выглядела как залётная птица, и ей это нравилось.

Двадцать пятого декабря — за шесть дней до Нового года — я зашёл в клуб по делам (нужно было согласовать использование зала для январской планёрки) и попал в эпицентр.

— Палваслич! — Таисия Ивановна увидела меня от двери и пошла на перехват, как крейсер. — Ты-то мне и нужен! Ёлка — есть, Кузьмич привёз из леса, красавица, но верхушка — кривая, не знаешь, кто поправит? И гирлянды — мне бы гирлянды, электрические, но наши перегорели ещё в прошлом году, а новых — нету. И сцена — доски одна шатается, мужика бы прислал…

— Стоп, — сказал я. — Давайте по порядку.

— Ой, Палваслич, какой «по порядку», у меня утренник через четыре дня, а дед Мороз — Степаныч из гаража — он шубу потерял, второй год ищем, не нашли, и борода — одна, молью поеденная, а без деда Мороза — какой утренник⁈

— Мишка, — сказал я.

— Что — Мишка?

— Мишка мой. Он паяет. Электрику знает. Гирлянду починит. Или новую соберёт.

Таисия Ивановна посмотрела на меня, как на волшебника.

— Палваслич… правда?

— Правда, — сказал я. И подумал: вот и повод. Мишка второй месяц паяет за занавеской свои схемы. Канифольный дым — единственный признак жизни из его угла. Нужно дело — настоящее, с результатом, который увидят все. Гирлянда для сельского клуба — идеально.

Вечером я сказал Мишке:

— В клубе гирлянды перегорели. К Новому году нужны новые. Справишься?

Мишка посмотрел на меня из-за занавески. Подозрительно. Привычно — каждый мой вопрос он фильтровал через детектор подвоха: «это подколка или нет? Ремень или разговор?» Два месяца — а доверие не строится по щелчку.

— А лампочки есть? — спросил он. Деловым тоном. Это был хороший знак — деловой тон означал интерес.

— Нету. Но если список напишешь — достану.

— Провод нужен. ПВС, двужильный. Метров двадцать. Лампочки — мелкие, на три с половиной вольта. Патрончики. И — паяльник нормальный, а не это… — он кивнул на свой паяльник, обмотанный изолентой.

— Напиши список. Завтра поеду в райцентр.

Пауза. Потом:

— Ладно.

Одно слово. Но — шаг. Ещё один.

Двадцать девятого — утренник.

Зал клуба — пятьдесят квадратных метров, потолок — три метра, сцена — дощатая, с фанерной декорацией (нарисованная ёлка, нарисованный зайчик, нарисованная луна — всё рукой Таисии Ивановны, и если зайчик больше похож на медведя, то луна — вполне). Ёлка — настоящая, пышная, от Кузьмича, с верхушкой, которую поправил Толик (молча, стремянка, верёвка, кивок — готово). Игрушки — самодельные: бумажные цепи, ватные снежинки, конфеты в фольге, стеклянные шары (старые, побитые, но каждый — реликвия: «этот ещё бабушка вешала»).

И — гирлянда. Мишкина гирлянда. Двадцать лампочек, разноцветных (красил цапонлаком сам — красные, синие, зелёные, жёлтые), на аккуратном проводе, с аккуратными патронами, с аккуратным выключателем. Работала. Мигала — потому что Мишка, войдя в раж, добавил мигающий контур на транзисторе.

Когда гирлянду включили — зал ахнул. Не фигурально — именно ахнул: тридцать взрослых и сорок детей одновременно сказали «О-о-ох!» — и в этом «О-о-ох» было больше восхищения, чем в любом столичном шоу, потому что это были двадцать лампочек в деревне, где электричество мигало через день, а новогодняя гирлянда в магазине стоила шесть рублей и была в дефиците.

Мишка стоял в углу, у стены, засунув руки в карманы. Делал вид, что ему всё равно. Но я видел — уши красные. И не от мороза.

Утренник. Дети — в костюмах (самодельных): зайчики, снежинки, лисички, один мальчик — космонавт (шлем из папье-маше, серебряная фольга). Дед Мороз — Степаныч из гаража, в шубе (нашлась на чердаке клуба — нафталин и моль, но терпимо), с бородой (ватной, свежей — Таисия Ивановна реквизировала у кого-то из бабок вату и клей). Снегурочка…

Снегурочка — Катя.

Моя Катя. Девять лет, косички, веснушки, огромные серые глаза. В белом платье (Валентина шила три вечера — из старой простыни, с кружевом от блузки, с серебряной ниткой из ёлочного дождика), в короне из картона, обклеенной фольгой. Она стояла на сцене — маленькая, торжественная, с выражением лица, которое бывает у людей, получивших самую важную роль в жизни, — и читала стихи.

Она читала — серьёзно, с учительской дикцией (от Валентины), с паузами (от Таисии Ивановны, которая ставила), с жестами (от себя — широкими, как будто обнимала весь зал):

«Ёлка, ёлка, ёлочка, зелёная иголочка! Зажгись огнями разными — зелёными и красными!»

И гирлянда — Мишкина гирлянда — мигнула, как будто по команде. Совпадение. Но зал решил, что это — чудо. И захлопал.

Я стоял в заднем ряду, рядом с Валентиной. Она смотрела на Катю — и улыбалась. Не уголками губ, как обычно — как осторожная женщина, привыкшая не показывать эмоций, — а широко, открыто, как будто забыла на минуту, что радоваться нужно тихо.