Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

— Иди, проверяй свою добычу, охотник, — кивнув, усмехнулся я.

Он сорвался с места, подбежал к куропатке, дрожащими руками поднял её и прижал к груди. Посмотрел на меня с таким абсолютным, чистым счастьем, будто только этого момента и ждал всю свою жизнь.

— Получилось! Стёп, получилось! — воскликнул он. — Я её подстрелил! Сам!

— Молодец, — сказал я, стараясь не улыбаться слишком широко, чтобы не расслаблять бойца. — Забирай добычу, пошли в лагерь.

Мы двинулись назад. Аким всю дорогу возбужденно семенил рядом и без умолку забрасывал меня вопросами:

— А как мы её будем готовить? На костре жарить или в котелке варить похлебку? А потрошить ты умеешь? А как перья чистить?

В общем, вопросы сыпались из него пулемётной очередью, он не умолкал ни на секунду. Как же важно было малышу почувствовать свою нужность. Это я смотрю на чувства Нины и Мартына. А тут тоже, как оказалось, комок нервов с переживаниями и самобичевании, что, мол, не нужный и не полезный. Полезный! Только что сам себе это Аким доказал.

— Разберёмся на месте, что с ней делать, — коротко отвечал я, прислушиваясь к звукам леса.

В лагере было спокойно. Нина сидела на бревне и сосредоточенно штопала мужскую рубаху. Глаша передала в мешке кое-какую старенькую деревенскую одежду, и теперь она старательно подшивала её под себя. Увидев выскочившего из кустов Акима с куропаткой в руках, она отложила иголку и быстро встала. На её худом, изможденном лице засветилась редкая, искренняя улыбка.

Аким бросился к ней вприпрыжку, радостно и опасно размахивая пращой над головой — как бы сам себе глаз не выбил сдуру.

— Нинка, видала! Я сам её убил! Вот этой пращой и одним камушком. Я в неё из-за кустов — бах, и она — бух! Всё, кранты птичке. Стёпа научил! Теперь я буду нам всё время мясо добывать, с голоду не помрем. Может, в следующий раз зайца подстрелю, а может, и кабана завалю! — он с вызовом оглянулся на меня: — Можно же кабана из пращи убить насмерть?

— Насчет кабана ты, брат, сильно загнул, — усмехнулся я. — Шкуру ему камнем не пробьешь, только разозлишь и на дерево лезть придется быстро. Да и не нужно нам пока столько мяса, испортится без соли. Но твой боевой настрой мне нравится. Птицу бить можно. Но в болота не заходить. А тут и утки есть. Теперь осталось только самое неприятное: грамотно освежевать добычу, выпотрошить кишки и ощипать перья.

— Я могу, — вдруг твердо сказала Нина. — У нас в деревне, пока родители живы были и меня не отдали в детдом, большое хозяйство было. Я кур с малолетства щипать и потрошить умею. И головы, если что рубила.

Последнее замечание к чему?

— Ну, раз ты такая хозяйственная и опытная, берись, раз сама вызвалась. Нож дам, — сказал я.

Нина расплылась в довольной улыбке, ловко выхватила тяжелую куропатку и сразу же со знанием дела взялась за работу. Работала она быстро и ловко, мелкие серые перья так и летели во все стороны, оседая на траве. Аким сидел рядом на корточках и внимательно смотрел, запоминая каждое движение.

Я же принялся за костёр.

Птицу безоговорочно решили варить в суп. Жарить на вертеле было слишком рискованно. Запах жареного птичьего мяса разнесло бы ветром по всей округе. Это верный способ привлечь рыскающих лесных хищников, немецкие патрули или полицаев с собаками. Последние менее вероятно, но хищники могут.

Так что… крапива, немного только проступившего щавеля, лебеды, добавили соли, что дала Глаша. Еще три картофелины туда кинули, причем не численную, но тщательно мытую нарезали. Каждый миллиметр картошки важен. Добавили для густоты корней рогоза — вот и весь наш нехитрый кулинарный набор.

Вскоре обед был готов. Варево густо булькало, распространяя одуряющий аромат. Я растолкал спящего Мартына, и мы плотным кольцом уселись вокруг помятого котелка. Суп получился отличный. Похлебка вышла наваристой и невероятно сытной.

Я зачерпнул варево первым, используя немецкую ложку — строго по старой деревенской традиции, как старший, по сути как глава нашей семьи. Осторожно глотнул обжигающий бульон, почувствовал, как тепло прокатилось по пищеводу в пустой желудок. Удовлетворенно кивнул. Вкусно. Жить будем.

— Налетай, братва, — дал я отмашку.

Котелок выскребли до блеска за считанные минуты. И это не смотря на то, что я делился своей ложкой с Акимом, а Мартын с Ниной, предоставляя ей еще и внеочередной «подход» к котелку. Вот так за девушкой уже правильно ухаживать.

А потом мы сидели у костра сытые, разомлевшие от тяжелой пищи и непривычно расслабленные. Аким же теперь громко икал, держась за живот, и сам над собой заразительно смеялся.

Ребята вполголоса болтали о всякой ерунде, предаваясь воспоминаниям о мирной, довоенной жизни. Кто как жил, в какие игры играли во дворе, что любили есть на праздники, как мать пекла румяные пироги по выходным. Вспоминали и свой приют. Сиротская доля и там была несладкой, хватало и строгости, и обид, но сейчас даже эти казенные воспоминания грели им израненные души. Потому что после приюта в их жизни случился Красный Берег. Проклятый немецкий лагерь. И всё, что было до этого ада, теперь казалось раем. Настоящая жизнь осталась только там, в прошлом.

Солнце медленно клонилось к закату. Аким развалился на сухой траве, глядя в небо и продолжая ритмично икать. Нина сидела рядом, по-бабьи подперев худую щеку рукой, завороженно смотрела на тлеющие угли. Мартын с облегчением вытянул больную ногу и дремотно прикрыл глаза.

Я сидел в стороне, чистил затвор винтовки и молча наслаждался этой идиллией. Значит все не зря. Собирался подремать часок, хотя удивительно бодро себя чувствовал, но лучше загодя поспать. А то что-то меня начинает чуйка точить. Все так замечательно… Хочется верить, что так и будет. Но ведь…

И вдруг атмосферу разорвал посторонний звук. Я уловил его краем уха. Ровный, низкий, вибрирующий шелест, постепенно нарастающий над лесом.

Я резко вскинул руку со сжатым кулаком.

— Молчать!

Дети мгновенно замерли. Аким перепугано икнул в повисшей тишине, и тут же в ужасе зажал рот ладонями. Звук стремительно приближался, набирая силу, рассекая воздух плотным свистом. Самолёт? Нет, мотора не слышно. Планер. Шёл предельно низко, прямо над макушками деревьев и стремительно приближался к нам.

Нас ищет? Или кого другого? В любом случае, это отменяет сон и заставляет думать, а потом, скорее всего и выходить на разведку.

Глава 9

Жлобинский район.

9 мая 1942 года.

— Быстро гасим костёр, — беззвучно, одними губами скомандовал я. — Всё барахло убираем, следы затереть, бегом в землянку!

Началась безмолвная суета. Нина тут же опрокинула каску с водой прямо в угли. Они яростно зашипели, выпустив густое облако сизого пара.

— Землей! — прошипел я громче.

И тут же лопатой Мартын, морщась от боли, начал яростно закидывать костер землей. Аким бесшумной тенью метался по поляне, сгребая в охапку всё, что могло выдать наше присутствие с воздуха: жестяную кружку, тряпки, остатки перьев. Что-то мы намусорили своими праздниками.

— Закидайте землей место, где разделывали куропатку! — сказал я.

Между тем, перехватил винтовку, одним широким движением сапога смахнул явные следы топтания на влажной земле и метнулся в спасительную тень кустов за большим валуном.

Понятно, что мои следы даже особо глазастый летун не увидит. Но вышло механически.

— Всё, в землянку! — скомандовал я. — Быстро, головы не поднимать!

Дети юркнули в укрытие. Сверху, с воздуха, их теперь было не разглядеть. Покатая крыша из густого елового лапника, мха и пластов дёрна надёжно сливалась с ландшафтом. Я спрятался в зарослях, пригнулся к земле и поднял глаза в небо.

«Физелер-Шторх» вынырнул из-за деревьев. Пузатый, с высоко задранным крылом и неубирающимися колёсами — тихоходная этажерка, которую в вермахте использовали для разведки и связи. Он прошёл над самыми верхушками сосен, так низко, что я разглядел кресты на фюзеляже и чёрные балкенкройцы на крыльях.