Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

— Суки… — прошипел я.

Вот и откуда у меня такая ненависть? Видимо, она у людей, которые на правильной стороне истории уже заложена в код ДНК. И сейчас я был готов без раздумий выстрелить и усадить на землю этого доисторического «птеродактиля». Вот только тут еще попасть нужно. Шторх летел в метрах трехстах на нами, а может и ниже, попасть в такую мишень не просто. А попасть так, чтобы с гарантией усадить, еще сложнее.

Но мозгами понимал, что это неблагоразумно. Мы будем моментально обнаружены и после сбития самолета нас уже не отпустят. Здесь дабы нас найти, уже наверняка привлекут достаточно сил.

Смертоносная птица пролетела над нами низко. Самолёт прошёл дальше, а потом тяжело накренился и начал кружить. Он делал широкий круг за кругом над лесным массивом, постепенно снижаясь и сужая радиус. Пилот явно высматривал что-то внизу.

Я напряженно следил за ним. Он явно что-то, или, вернее, кого-то искал в этом квадрате.

«Неужели по нашу душу?» — промелькнула мысль.

Нет. Логика подсказывала иное. Ради поимки четырёх истощённых беглых детей немцы ни за что не стали бы поднимать в воздух разведчика и рисковать пилотами. Слишком дорогое удовольствие для такой мелкой дичи. Значит, здесь происходит что-то куда более масштабное. Впрочем, мы же убили двух немцев в лесу. Но все равно… не рационально, да и поиски были в стороне.

Значит, ищут партизан.

Если немцы стягивают в этот квадрат авиацию, пусть даже разведывательную, значит, лесные отряды где-то совсем близко. Куда ближе, чем я смел надеяться. И тогда нужен контакт.

Разрозненные фрагменты мозаики в моей голове вдруг щёлкнули и сложились в ясную картину. Теперь всё окончательно сходилось. Тот дедок с тяжёлыми мешками, свернувший на глухую лесную тропу, — наверняка связной или партизанский снабженец. Слухи по деревням о нападении на немецкую штабную машину. И вот теперь этот разведчик, который кружит над кронами, высматривая что-то в лесу.

Всё сходилось.

Партизаны здесь. Где-то рядом, в этом лесу. Может, скрываются в пяти-шести километров за топью, а может, и того ближе.

Разведчик заложил последний широкий вираж, неохотно развернулся и, покачивая крыльями, ушёл на запад, растворяясь в небе. Я напряжённо проводил его взглядом, пока силуэт не исчез за деревьями, и только тогда шумно выдохнул.

— Ушел? — спросил Мартын, который высунул голову из землянки, как только гул работающего двигателя самолета перестал быть слышным.

— Да, — я медленно кивнул. — Но еще сиди.

Теперь я четко понял, что нужно делать. Искать партизанскую базу. Но уже не вслепую, прочёсывая бурелом наугад. У нас появилась реальная зацепка, четкий ориентир и вектор движения. Немцы сами подсказали нам направление. Но сначала затаиться и отсидеться. Разведчик может запросто вернуться или, что ещё хуже, по его наводке могут прислать отряд.

Я прислушивался еще с полчаса. Лес молчал. Неслышно было гула, шагов или лая собак. Только ветер, шуршащий листвой. Убедившись, что опасность миновала, я пошёл к ребятам.

— Всё чисто, бойцы, — негромко сказал я.

Ребята медленно и нерешительно начали вылезать. Лицо Нины было бледным, в глазах плескался неподдельный ужас.

— Стёпа, они ведь нас ищут, да? — дрожащим голосом спросила она. — Нам нужно уходить. Срочно менять место.

К детям вновь вернулся страх. Не ко всем. Я видел, что Мартын достал вторую винтовку и только ждет, когда я ему скажу: «Пошли убивать немцев». Вот только не скажу. Не с этой подготовкой, не сейчас. Да, тут у нас каждый боец, даже Аким. Но лишь я с опытом, с решимостью. Ведь убить человека не просто, тут нужно быть готовым сделать это, а лучше, когда уже все душевные терзания позади. Не для детей такое. И уже не говорю о том, что стрелять не умеют, прятаться, драться…

— Никуда мы не пойдём! — вдруг взвился Аким, кулаки его сжались от обиды. — Это наш дом! Мы только-только обжились! Хватит бегать! Давайте дадим им бой!

Я улыбнулся снисходительной, но усталой улыбкой, отеческой. Экий Акимка-воин!

— Остынь, боец. Кому бой? — я тяжело вздохнул, глядя на отчаянного мальчишку. — Эскадрилье самолётов? Или роте карателей с автоматами? С чем ты на них пойдёшь, с пращой?

Аким хотел возразить, но я его перебил:

— Их не мы интересуем, — сказал я, глядя на Нину. — Для немцев мы мелочь, а мелочь с воздуха не ищут. Нас скорее полицаи по деревням спрашивают. Не будут верить в то, что мы можем сами в лесу прокормиться и что действуем с умом.

— А кого тогда? — спросил Мартын, считая патроны.

— Партизан, — ответил я. — Самолёт кружил над лесом не просто так. Если сюда стягивают разведку, значит, лесной отряд где-то рядом. Совсем близко.

— И что нам теперь? — тихо спросила Нина.

— То, — тяжело вздохнул я. — Уходить придётся. Потому что если здесь начнут прочёсывать лес, нас найдут. Это вопрос времени. А если мы сами выйдем на партизан, у нас появится шанс. Мы одни выживать можем, но только некоторое время и без того, чтобы воевать дальше. Вы же хотите, чтобы мы других детей освободили?

— Хотим, — подхватила мою мотивационную речь Нина.

Я посмотрел на Акима. Он насупился, на лице отразилась горькая обида, а в уголках глаз блеснули слёзы. Мартын помрачнел, нахмурился и теперь нервно теребил край рубахи. Да и Нина уставилась вперед себя, но стеклянным, бессознательным взглядом. Так что так себе, выходит, мотивационная речь.

Я понимал их чувства. Ребята только начали привыкать, что можно не дрожать от каждого шороха. Только расслабились, поверили, что здесь их никто не найдёт. И вот опять собирайся, уходи, бросай насиженное место. В лес, в опасность, в неизвестность. Но выбора у нас похоже нет.

— Ну чего раскисли, не век же нам здесь сидеть, — подбадривая, сказал я. — Но уходить мы не будем сейчас. Сначала надо понять, куда идти.

Мартын задумчиво кивнул. Нина перекрестилась, потом словно испугалась, что за это заругают… И вновь перекрестилась, видимо, на всякий случай.

— На войне неверующих не бывает. Если хочешь молиться, если тебе легче так, то молись, — сказал я, глядя на смущение Нины.

Аким беззвучно ронял крупные слезы, зло утирая их рукавом.

— Ненавижу их, убью, — сквозь слезы, говорил он.

Пусть поплачет. Хуже, когда эмоции внутри и не выплескиваются. Эх! Сколько же работы для детского психолога с этими волчатами. Укусить хотят, а зубы еще не заточены.

Но я уже мысленно готовился к ночному марш-броску. Туда, где наши. Но ребятам об этом говорить сразу не стал, хватит им и без того волнений.

Остаток дня прошел в напряженном ожидании. Я отправился спать первым. Быстро провалился в тяжёлый, тревожный сон, а разбудил меня Мартын уже на закате.

— Стёпа, вставай, — тихо сказал он. — Уже. Ты просил разбудить.

Что-то я… Сон вроде бы тревожный, а все равно спал бы и спал.

В землянке было темно, только щель у входа ещё ловила багровый свет заходящего солнца. Нина и Аким сидели в углу, тихо шептались. Видимо, ребят так напугал разведчик, что они лишний раз старались не высовываться. Мартын сидел на корточках у стены и смотрел на меня серьёзно, без обычной своей хмурой усмешки.

Я указал ему взглядом на выход — мол, выйдем на пару слов. Он едва заметно кивнул, поднялся и вышел. Я следом за ним. Отвёл его подальше, в тень старой сосны, чтобы младшие не слышали. Не хотел зря заставлять их нервничать и тревожиться раньше времени.

— Слушай внимательно, — сказал я, серьезно глядя на него. — Я ухожу в ту сторону, где кружил самолёт. Я думаю, там партизаны. Надо с ними связаться, это наш шанс.

— Опять один? — спросил Мартын. Он не удивился, только в голосе прозвучала глухая, тяжёлая тревога.

— Один, — кивнул я. — Сначала разведка. И если уверюсь, что дорога чистая, вернусь за вами. А вместе опасно. Ты остаёшься за старшего. Я не знаю, сколько меня не будет. Может, час, может, всю ночь. Ждите до вечера, если не вернусь — собирайтесь и уходите на рассвете. Двигайтесь на восток, в сторону Гомеля. Держитесь лесов, на дороги не высовывайтесь, к людям без надобности не показывайтесь. По крайней мере, в этом районе к людям не выходить. А там придумаете чего, кто вы и откуда. Понял?