— Как господа поедем… — неожиданно до генерала донесся чей-то окающий говор.
Кажется, их разговор уже дошел до чьих-то ушей и начал распространяться среди нижних чинов, а те… оказались не слишком-то и расстроены подобным финалом.
* * *
Санкт-Петербург не спал, Санкт-Петербург гудел, Санкт-Петербург обсуждал последние новости, которые были тем интереснее, что в любом случае жизнь должна была стать немного лучше. Оставалось только понять как.
— Элис Рузвельт приехала на переговоры в новом платье из китайского шелка, — шептались у входа в «Мюр и Мерилиз».
Сегодня покупателей обычных тут английских товаров больше интересовали сплетни, чем блеск банок и упаковочной бумаги.
— Я слышала, что у нее синее платье, а Казуэ Такамори приехала в модели такого же фасона, только красной.
— У них обеих хороший вкус.
— При чем тут вкус! Такие платья можно было заказать, только если бы они общались до этой встречи. А раз общались, то значит и дела уже давно все обсудили. Быть миру.
— Тогда, выходит, правда, что генерал вернется?
— Жалко, что не один. А то у меня такая внучка-красавица подрастает, а он только на простушку Гагарину и смотрит.
— Не стоит так, все же Гагарины князья.
— Титул без людей, что его носят, ничего не стоит. Вот кто из Гагариных сейчас в высоких званиях? Максимум начальник какого-то университета, а это совсем не уровень.
— Вот выйдет Татьяна за Макарова, будет у них генерал.
— Если выйдет…
— Что вы имеете в виду?
— Ради блага державы царь может героя посватать и за кого-то более полезного.
— А вы что-то знаете?
— Возможно, слышала, что умные люди хотели зайти и поговорить на эту тему с Александрой Федоровной. Жена царя хоть и немка в душе, но некоторые вопросы как женщина все равно сразу понимает.
Этот разговор затих, но продолжались другие. У черного хода взятой под полицейский надзор книжной лавки Вольфа собралась совсем другая публика. Одетые попроще, больше мужчин, чем женщин, и вопросы, которые их интересовали, касались совсем не одежды или чьих-то семейных планов.
Глава 11
Два нижних этажа книжного магазина Вольфа были уставлены огромными зеркальными витринами. Очень необычно для 1906 года, и вместе с высокими потолками и отделанными деревом стенами лавка больше напоминала аристократический клуб, чем простой магазин. В разделенных витринами залах самые разные группы людей обсуждали литературу и, конечно же, невольно тесно связанную с ней политику. Случайно заглянувшие горожане растерянно жались к стенам, но студиозы с бледными лицами готовы были подойти к каждому, кто проявлял хоть малейшее желание слушать, и подсказать, что именно сейчас достойно чтения для того или иного возраста.
— Сегодня очень хвалят повесть Джека Лондона «Искуситель», но, к сожалению, она не была допущена к продаже в России. Тем не менее, если вам интересно, то мы с друзьями как раз сегодня вечером собираемся на чтения… — один из студентов как раз попробовал завязать разговор с красивой молодой девушкой с длинными иссиня-черными ресницами.
Однако подход оказался не самым удачным.
— «Искуситель»? Это тот дешевый пасквиль на нашего генерала? — девушка возмущенно сверкнула глазами, и студент не решился продолжать. Кажется, ему уже доводилось сталкиваться с подобными дамами, и на победу он даже не рассчитывал.
Борис Викторович Савинков, в котором тот же Макаров сразу бы признал маньчжурского журналиста Чернецкого, только головой покачал, наблюдая эту сцену. Страна, к которой он привык, определенно менялась, и, возможно, измениться стоило и ему самому. Но не сегодня… Убедившись, что рядом никого нет, он приоткрыл заднюю дверь, и через нее, один за другим, внутрь начали заходить, кажется, совершенно случайные и незнакомые друг с другом люди.
Однако Савинков знал каждого из них. С кем-то они вместе готовили покушения, с кем-то спорили о будущем страны; с кем-то были соперниками, с кем-то — союзниками. Виктор Чернов и Евно Азеф — такие же эсеры, как и он сам. Первый больше теоретик, второй — практик; в столице сейчас спокойно, поэтому оба прибыли, почти не скрываясь.
А вот социал-демократы нервничали. Молодой Бронштейн, предпочитавший откликаться на фамилию Троцкий, сбежал из-под жандармского надзора и часто оглядывался. Мартов спокойнее, но тоже часто поджимал губы. То ли все-таки нервы, то ли из-за того, что его соперник по партии, Владимир Ульянов, отказался приезжать. Как он сказал, без революции ему в России делать нечего, и он не собирается тратить время на компромиссные площадки. Позер.[1]
Впрочем, позеры тут были и без него. Последний человек, приглашенный на встречу — Павел Милюков. Стоящий на позициях конституционной демократии, он был не столь ценен с точки зрения денег, на которые оказался весьма скуп, но вот его связи бывали крайне полезны. А еще он как раз недавно несколько лет ездил с лекциями по Северо-Американским Штатам и мог бы сориентировать по новостям из-за океана.
— Итак, не будем тратить время? — Чернов начал встречу, когда все собрались в небольшом кабинете, вдали от основных помещений.
Тут не было ламп, и немного света проливалось лишь через полуприкрытые шторы полуподвального этажа.
— Вы правы, — закивал Мартов, — нам нужно как можно скорее решить, как мы будем реагировать на возвращение Макарова. Восхождение его звезды немало дало России, но в то же время лелеемый им технологический прогресс под знаменем царизма лишь создает иллюзию движения вперед. Меняются возможности, но сам уклад, при котором народу достаются лишь крохи, остается тем же самым!
— Мы все читали ваши статьи, не стоит повторяться, — поморщился Троцкий.
— Давай сначала послушаем Павла, — повернулся к Милюкову Чернов. — Насколько правдивыми вам кажутся новости о мире?
— Я думаю… — Павел Николаевич закашлялся. — Я думаю, что это возможно.
— Так же возможно, как победа Вашингтона? — хмыкнул Азеф. — Кажется, еще пару месяцев назад вы уверяли всех вокруг, что уже скоро выскочку Макарова разгромят, а Россию и всех, кто рискнет ее поддержать, ждет позор?
— Я такого не говорил! — повысил было голос Милюков, но тут же сменил тон. — Признаю, я недооценил Макарова, но в то же время и вам стоит признать: он так и не разбил армию САСШ. Американцы, как цивилизованные люди, просто пошли ему навстречу, чтобы не лить лишнюю кровь. На мой взгляд, это очень человечное решение.
— Вы еще скажите, что там капитализм наконец-то заработал! — снова фыркнул Троцкий.
Савинков мысленно кивнул. Молодой социалист явно чувствовал себя не в своей тарелке — молодость, что поделать — но говорил в целом правильные вещи. Издалека можно не замечать сор в чужой избе, но это вовсе не значит, что его нет. Сам Савинков, съездив в Маньчжурию, на многое начал смотреть по-другому. Не настолько, чтобы изменить своим принципам, но нет-нет, и его посещали мысли о том, что, возможно, Вера, решившая не убивать царя и Макарова, в чем-то была права.
— Давайте к делу, — постучал по часам Чернов, снова напоминая, что у них не так много времени.
— Что ж, — Милюков прокашлялся. — Итак, пройдемся по тому, что нам точно известно. Николай начал переписку с Рузвельтом, Макаров взял Сент-Луис, а потом официально было объявлено о переговорах между Новой Конфедерацией и Северо-Американскими Соединенными Штатами. Это все факты?
— У меня есть письмо от Ульянова. Ему написали несколько конфидентов из Вашингтона, — потер нос Мартов.
Они с Лениным были в контрах еще со 2-го съезда партии в 1903 году, но все же продолжали общаться по самым важным вопросам. Впрочем, сам Савинков не сомневался, что рано или поздно социал-демократы все-таки разойдутся. Ну, не смогут умеренные вроде Мартова и радикалы вроде Ленина и Троцкого ужиться под одной крышей.
— Сразу скажу, эти товарищи незнакомы и даже не знают друг о друге, — продолжал Мартов, — но все написали одно и то же. Будущий договор — это не столько заключение мира, который должен будет разделить Америку еще на несколько частей, сколько… Договор об объединении.
