— Псевдо-Конфедерации и САСШ? — воскликнул Милюков.
— Верно.
— И они готовы подтвердить статус советов и свободных городов, что Макаров создал на юге? — задумался о чем-то своем Троцкий.
Точно, он же всегда верил в советы как способ организации народных масс.
— Тоже верно.
— Но как Новый Орлеан с советом из простых людей и банкиры Нью-Йорка и Вашингтона будут уживаться в одной стране?
— А как эти же орлеанцы уживались с другими городами Конфедерации? — усмехнулся Савинков, впервые с начала встречи подав голос. — Макаров доказал, что при наличии воли сверху это вполне возможно. Теперь только его японке нужно сохранить все эти достижения в будущем договоре и… Мне даже интересно, что может из всего этого получиться. Лет через десять.
— Да ничего не получится! — тут же взъярился еще недавно спокойный Мартов.
Точно, а это уже его больная мозоль. Как он считал, что технический прогресс лишь маскирует проблемы, так и…
— Новый Орлеан ничего не решает! — уже потише Мартов подтвердил догадки Савинкова. — Очередная иллюзия, симулякр, утопия, о которой так приятно будет писать в газетах, когда реальные проявления социализма будут выжигать каленым железом!
— И тем не менее это будет первый подобный город в новой истории, — задумался о своем Чернов.
— А Ленин что об этом пишет? — встрепенулся Троцкий. — Он ведь не мог не высказаться по этому поводу.
— Он говорит, что, с одной стороны, приветствует решение Макарова, если тот на самом деле готов отказаться от амбиций и оставить судьбу народов им самим, но с другой, завершение войны и подобные свободные города вредят делу, отдаляя осознание, кризис и революцию. А еще… — Мартов поморщился, но все же договорил до конца. — Ленин признает, что финальное предложение, которое подкинул САСШ Макаров, выглядит в чем-то интересным. Ведь что стало главным орудием капитализма в последние годы? Национальная идея! Именно с ее помощью, сталкивая нации лбами, банкиры и промышленники давят любые ростки социализма, убивая или извращая их… Но тут социализм оказывается внутри государства. Словно вирус, проникший внутрь организма и сумевший обмануть иммунную систему. В целом интересно, но… Он, как и я, считает, что в итоге это не сработает и только повредит делу.
— Тогда… — голос Азефа прозвучал словно крик кладбищенского ворона. — Давай забудем об Америке, пусть ее. Лучше решим, что мы будем делать с Макаровым, пока он не натворил что-то подобное у нас дома.
— Я предлагаю наблюдать и не трогать, — неожиданно даже для самого себя предложил Савинков.
— Это не после той девицы, что тебя пометила? — хмыкнул Азеф, и Борис невольно провел рукой по щеке. Шрам от взрыва гранаты у него и вправду остался, не самое приятное воспоминание.
— Нет, я на самом деле считаю, что нам сначала стоит проследить, что станет делать Макаров, — Савинков набычился, поддавшись таким непривычным эмоциям, и поэтому не заметил, как переглянулись все остальные.
Не заметил он и обмена знаками между Мартовым и Черновым, и поэтому, когда после завершения встречи все разошлись, Савинков оказался единственным, кто потом не вернулся. Вместо этого он дошел до Невского и, глядя на закованную в лед реку, впервые за долгое время вдохнул полной грудью.
А затем, поманив пробегающего мимо пацана с газетами, даже купил одну, чтобы прочитать вечерние новости. Почти как самый обычный человек.
* * *
По вечерам Казуэ Такамори сидела на телеграфе, проводя консультации с советами всех свободных городов юга, а наутро, словно на работу, отправлялась на встречу с Теодором Рузвельтом. Они оба стремились закончить все как можно быстрее — нельзя было допустить закрытия окна возможностей — но в то же время никто не собирался отступать от своих интересов. Поэтому споры, правки документов и сотни юристов, которые вычитывали в согласованных пунктах каждую запятую, стали неотъемлемой частью этих дней.
— Как идет сделка века? — в армейской кофейне, которую открыли недалеко от ее дома, Казуэ встретила Макарова.
Тот тоже остановился где-то неподалеку, но теперь ей было совсем не до того, чтобы следить за жизнью генерала.
— Какие-то срочные новости? — японка попыталась понять по внешнему виду Макарова, случайна эта встреча или нет. Но его каменное лицо совершенно не собиралось давать ей какие-либо подсказки.
— Вчера Огинский доехал до Майами, — начал тот и прервался на глоток кофе. — Поставили там временную вышку, — еще глоток. — Я спросил у генерала Людендорфа, как тот оценивает свое положение.
— Как бы ни оценивал, янки их сожрут, как только мы договоримся, — хмыкнула Казуэ.
— И эта война, которая поднимет моральный дух Вашингтона, не нужна ни немцам, ни Конфедерации, ни… Как ни странно, самим Северо-Американским Штатам. Им сейчас важнее любой морали будет хотя бы пара лишних месяцев спокойствия и как можно скорее вернувшиеся в экономику рабочие руки. Чем мы и могли бы воспользоваться.
— Договориться, что их не тронут? Рузвельт готов обсуждать наш странный союз, но вот тех, кто вне его, на континенте он терпеть не станет. Вернее, не сможет: у него тоже не самые устойчивые позиции.
— Поэтому юг Флориды должен стать частью Конфедерации.
— Не юг Флориды, а пригороды Майами и сотни квадратных километров болот. Зачем они нам?
— Именно на это и предлагаю давить, когда будете предлагать Рузвельту эту сделку, — улыбнулся Макаров.
Казуэ успокоилась и попыталась по-новому взглянуть на ситуацию. Что она упускает? Настолько важное, что ради этого к ней пришел сам генерал?
— Люди? — наконец, поняла она. — Если принять их в Конфедерацию, мы получим людей. Причем не просто пару десятков или даже сотен тысяч человек, а постоянный канал, по которому сможем почти официально перекачивать к себе рабочую силу из Южной Америки. Это… — девушка закусила губы. — Нам нужно. Можно будет пойти на некоторые уступки Рузвельту: сейчас он считает, что в перспективе промышленность востока сможет поставить нас на колени, но так… Мы сможем сравняться с ними хотя бы по части возможностей, а если Россия не оставит нас с технологиями, то и не только.
— Не оставит, — кивнул Макаров. — И я рад, что вы первым делом подумали про труд и рабочие руки.
— Первым делом. Значит, люди не единственная причина?
— Причина все та же — люди, но в будущей жизни Конфедерации нужно будет учитывать не только экономику. После Крампа янки осознали, насколько важно и полезно может быть воздействие на ум людей. И эта борьба идет сейчас, она будет продолжаться, когда чернила на договоре высохнут, и не закончится, даже когда они облезут.
— Вы говорите о выборах?
— Да, вы же оставляете их как возможность мирно наращивать влияние в другой части страны. Для каждой из сторон! Так каковы шансы, что провосточные кандидаты смогут переманить на свою сторону население того же Сан-Антонио или Хьюстона, которые не видели от них зла?
— А южане на янки злы, — поняла Казуэ. — Очень злы! Получается, мы станем завозить их как рабочие руки, но в то же время будем получать и тех, кто никогда ни при каких условиях не станет голосовать за того, кто скажет хоть одно доброе слово в сторону Вашингтона.
— Не просто не станет голосовать, но еще и прямо выскажется против, потянув за собой своих соседей, людей с работы… Это очень ценный ресурс.
— А кайзер точно даст добро? — встрепенулась Казуэ. — Я понимаю, Людендорф — он довольно разумный офицер, тем более немало времени провел с нами и знает, что вам можно верить. Микадо тоже не станет упираться. Конфедерация ему условно союзна, и так он хотя бы частично сохранит свои инвестиции. А иначе — война, которую ему никак не выиграть. Но вот Вильгельм…
— Людендорф пообещал, что сможет уговорить его, — улыбнулся Макаров. — Однако, зная Эриха, готов поспорить, что разрешение уже у него в кармане. Вернее, приказ. Все-таки наш прусский друг не из тех, кто склонен проявлять излишнюю инициативу.
