Адмирал Великого океана (СИ) - Оченков Иван Валерьевич

Поэтому каждый занимал себя как мог. Одни что-нибудь мастерили, другие развлекали себя и соседей пением или игрой на музыкальных инструментах вроде балалаек и дудочек. У Шахрина, к сожалению, ничего при себе не было, а ведь он считался среди дворни одним из лучших гармонистов. Но ни гармошки, ни денег на нее не было, а как их раздобыть, он не знал. Ходил слух, что плывшие на пароходе могли подрабатывать на погрузке угля, но они размещались на паруснике и ничего не грузили.

И не было бы счастья, да несчастье помогло. Пока шли проливом с мудреным названием Ламанш, в днище их судна появилась течь. Небольшая, но по приходу в Гавр «Святого Лаврентия» пришлось поставить в док, а перед тем избавить от всех грузов, включая переселенцев. На улице, правда, никого не оставили, а рассовали по разным кораблям. Причем Ваньке и еще паре десятков человек повезло больше всех. Их отправили на большой железный пароход, на корме которого блестели буквы.

— Великий князь Константин! — громко прочитал Шахрин и тем самым решил свою судьбу.

— Ты что же, грамотный? — обратил на него внимание представительный офицер с золотыми эполетами на плечах и крестом на шее.

— Так точно, ваше благородие! — бодро отвечал нахватавшийся кое-чего у моряков Ванька.

— Может, и счет знаешь?

— А как же, все четыре действия!

— Ишь ты, а дроби?

— А чего их знать, — фыркнул почуявший удачу парень.

— Что больше, две пятых или одна треть?

— Э… — замялся поначалу Ванька, услышавший о существовании дробей минуту назад, но потом прикинул про себя и… — Так это, всякому известно, что два штофа на пятерых всяко лучше, чем один на троих!

Ответом ему был дружный хохот прислушивавшихся к их разговору моряков. Смеялись все, включая прикрывшую зачем-то ладошкой рот стоящую на верхней палубе красивую барыню с зонтиком.

— Вот что, математик, — предложил улыбающийся офицер. — Парень ты вроде крепкий, и вроде не бестолковый. Не желаешь ли заработать?

— Со всем нашим удовольствием, — с готовностью ответил Шахрин. — А чего делать-то?

— В машинную прислугу кочегаром пойдешь?

— Так я не умею…

— Ничего, научишься. Жалованье как вольнонаемному… Сколько там, Генрих Христофорович? — окликнул он механика — щуплого рыжего немца с жидкой шевелюрой и усами.

— Was? — выпучился на него немец, после чего оба перешли на какую-то тарабарщину, из которой Ванька все равно ничего не понял.

— Сорок франков в месяц, — перевел для него офицер.

— Это сколько ж на наши деньги?

— Десять рублей серебром.

Для никогда не получавшего жалованья бывшего дворового десять целковых были настоящим богатством, но все это было так неожиданно, что невольно закрадывалась мысль — нет ли какого подвоха?

— За харч много вычитаете?

— Ничего не будем. Столоваться станешь с остальными матросами. Форму тоже получишь от казны.

— А как до места дойдем, неволить не будете?

— Ты человек свободный. Захочешь — останешься, нет, ступай на все четыре стороны. Ну, так как? — уже с нотками нетерпения в голосе осведомился офицер.

— Эх, где наша не пропадала! — вздохнул Ванька. — Согласный я.

— Вот и славно. Принимайте, Генрих Христофорович, — распорядился офицер, тут же потеряв всякий интерес к новому матросу.

С тех пор жизнь Шахрина круто переменилась. Для начала нового матроса свели в баталерку, где ему выдали целую гору одежи: белую рубаху — голландку с косым вырезом на груди и синим воротником и такие же штаны с мудреной мотней, именуемой почему-то клапаном. Две нижних полосатых сорочки, которые все звали тельняшками, а еще бескозырку, на ленте которой горела золотом надпись — «Великий князь Константинъ». И это только на выход. Поскольку для работы предназначалась крепкая роба из крашеной в синий цвет парусины.

Но пуще всего новоиспеченного кочегара обрадовали крепкие юфтевые сапоги, выданные взамен видавших виды опорок. Оно, конечно, хромовые были бы красивше, а яловые мягче и для носки приятственнее. Но как говорила бабушка Лукерья — дареному коню в зубы не смотрят. А о справных сапогах Ванька давно мечтал.

— Держи, — ухмыльнулся, глядя на его восторг, баталер — коренастый коротко стриженый крепыш с упрямым взглядом узко посаженных глаз. — Да не забудь на все, включая исподнее, поставить личный номер!

— Это какой же?

— Про то тебе твое начальство скажет.

— Это кто такие?

— Вот дурень, — ухмыльнулся приведший Ваньку унтер. — Известное дело, кто. Во-первых, господин механик Генрих, прости господи, Христофорович Мюллер.

— Это рыжий такой?

— Он самый.

— Так как же он скажет, ежели по-русски ни бельмеса?

— А ты не торопись. Потому как есть и во-вторых, а это я — старший машинный унтер-офицер Воронихин. Чего вылупился? И запомни самое главное. Ты хоша у нас математик и вольнонаемный, а все ж таки ежели еще хоть раз их высокоблагородие господина капитана второго ранга Юшкова назовешь просто «благородием», я тебе лично рыло начищу! Внял?

— А какая разница?

— Один уголь лопатой гребет, другой дразнится, вот и вся разница! — рявкнул унтер, но потом смягчился. — Пойми, дурья башка, «благородие» — это простой офицер, который «обер», а Юшков он «штаб» и потому «высокоблагородие» и никак иначе. А ежели к нам адмирала какого нелегкая принесет, а это, помяни мое слово, будет частенько, он значится — «превосходительство».

— Ишь ты, сложно-то как…

— А ты думал, на флоте щи с мясом за просто так дают? Шалишь, брат, тут думать надо! Даму на верхней палубе видал?

— Ага. Красивая барыня…

— Барыня⁈ Бери выше, это супружница генерал-адмирала великая княгиня Анастасия Александровна. Вот ее, а также самого Константина Николаевича и их сына титуловать полагается «ваше императорское высочество»! Запомнил?

— Ага. То есть нет, но запомню…

— Ну-ну. Гляди мне!

Впрочем, Шахрин оказался парнем сообразительным и памятливым, а потому быстро разобрался не только во всех этих не важных на первый взгляд мелочах, но и научился правильно кидать уголь в топку, чтобы тот сгорал, равномерно отдавая свой жар циркулирующей в котлах воде. А также ухаживать за многочисленными механизмами, вычищая и смазывая их.

Без подвоха, правда, не обошлось. Как выяснилось, 10 рублей причиталось уже опытным кочегарам, а ученикам вроде Ваньки только семь. С другой стороны, длилось обучение не так уж долго, всего три месяца. А до места плыть или, как говорят моряки, идти еще целый год, так что если жалованье не тратить, к приезду как раз можно накопить на хорошее ружье со всеми припасами, да еще останется.

Поэтому твердо собиравшийся добиться успеха в жизни Шахрин денежки придерживал и даже положенную от казны ежедневную чарку не пил, предпочитая получать ее стоимость чистоганом.

И вот, наконец, наступил день отплытия. Все дела в Старом Свете окончены и можно было бы перевести дух, если бы не ушлые французские газетчики. Несмотря на то, что ни я, ни мои люди никак не комментировали случившийся во время прохождения Па-де-Кале инцидент, они все-таки разнюхали некоторые подробности и не преминули раздуть их до небес.

Так что буквально на следующий день после нашего прихода в Гавр передовицы всех мало-мальски крупных газет Второй Империи вышли с броскими заголовками вроде «Мир вновь на грани войны!», «Эскадре гран дюка Константина грозило нападение Британского Флота», «Новая битва броненосцев!» и тому подобной ерундой. Затем к ним присоединились журналисты других стран Европы и даже Америки. Что поделаешь, «Владычицу морей» нигде особо не жалуют, а потому радуются любому унижению ее флага.

И хотя лично для меня вся эта история не стоила дрянной бумаги, на которой ее напечатали, газетчики продолжали раздувать скандал и в конце концов преуспели. Не имея возможности получить информацию от меня, они атаковали Дефоссе, а тот, будучи прожженным интриганом и политиком, с удовольствием плеснул в разгоравшийся пожар изрядную порцию керосина.