За Веру, Царя и Отечество! (СИ) - Старый Денис

Хотя… Полноценно ощущать радость мне что-то мешало. И сейчас, когда мы после очередного акта любви просто лежали и смотрели в потолок, держась за руки, я думал, что как-то всё относительно легко у нас получилось.

Да, наши противники были беспечны. Безусловно, мы были подготовлены намного лучше, чем те люди, которым нам предстояло противостоять. Прошли через всю Литву, почти и не встретили сопротивления. Однако…

— Если наш сын всё-таки настолько был значим для Сапег и для иезуитов, то почему же, когда они покидали замок в Ружанах, не забрали его с собой? — сказал я вслух.

— Что? Ты что-то сказал про нашего сына? — Анна резко встала с кровати. — Ты прав. Нам нужно срочно ехать к нему.

Посмотрев сперва на разорванное в лоскуты платье, потом укоризненно взглянув на меня, она тут же открыла створки новомодного шкафа, исполненного ещё до моего отъезда, схватила первое попавшееся платье в виде сарафана. Тут же стала его одевать, закрывая мне виды вновь желанного женского тела.

И уже через полчаса мы ехали в карете в сторону Москвы.

— Любимая, мне всё же нужно к государю. Ты езжай вперёд. Я через час, не позже, буду в Москве после тебя, — сказал я. — И обещаю, что не менее месяца я буду рядом. Так что все у нас будет хорошо.

Нужно уже успокаиваться, понимать, что ребёнок рядом. И пора задумываться и над делами государственными. Ведь государя нужно сразу же посещать, как я приехал. Иначе обидится — попробуй потом объяснить, почему я с ним не захотел сразу же по приезду разделить радость обретения сына.

Тут, как ни крути, а всё едино выходит, что невозможно переубедить царя-батюшку, что далеко не весь мир крутится вокруг него. Да и не нужно это, наверное. Ещё не хватало, чтобы русский государь думал, как бы кому-то угодить. Прежде всего, я имею в виду наших проклятых партнёров, будь они неладны.

Карета остановилась. Но это произошло ещё раньше, чем я приказал.

— Что произошло? — спросил я, приоткрывая дверцу.

— Государевы люди! — сообщил мне кучер.

— На ловца и зверь бежит, — сказал я.

А потом повелел продолжать ход, а сам отвязал своего коня, сел в седло и поехал навстречу преображенцам. Через еще минут сорок я был у государя.

Петр Алексеевич редко покидает Преображенское. И сюда постепенно переходит центр управления большим государством. Насколько я знал, теперь царь требует, чтобы до принятия решений, к нему приезжали и совет держали. Это не совсем эффективно. Все же некоторое время нужно потратить, чтобы из Москвы прибыть в Преображенское.

И, наверное, нужно будет Петра уговаривать перебраться в Кремль. И там можно заниматься науками, тренировать, пусть и куда как меньше, солдат. А в Преображенском уже налажена система. Она должна и может работать без ручного управления государя. Тем более, что им и не управлялась никогда.

— Герой! Слышал я обо всём. Герой! — причитал Пётр Алексеевич, похлопывая меня по плечам.

Это могло бы показаться комичным — чтобы одиннадцатилетний подросток такими жестами выражал радость рослому мужику. Словно он большой и взрослый, а я, напротив, мал. Если бы не одно «но».

— Подросли вы, ваше величество, возмужали, — искренне удивился я.

Безусловно, я знал, что генетически Петру Алексеевичу было заложено быть высоким. Однако всё равно было непривычно, если знать, сколько лет этому парню, видеть такого акселерата. Поведение у Петра было явно как у пятнадцатилетнего подростка или даже старше.

А ещё тот комплекс упражнений, который я прописал Петру Алексеевичу, немного, но давал о себе знать. У государя уже не были узкими плечи. Нельзя было их назвать развитыми, но пропорции нормального человека получилось достичь.

— Рассказывай, что ты там начудил в Речи Посполитой. Боярин Матвеев уже мне доложил, что к нам кто-то из поляков спешит высказать своё негодование, — сказал Пётр Алексеевич.

Ещё одно удивление: что-то слишком быстро сработали поляки. Ненадолго останавливаясь в Брянске, а потом и в Коломне, но всё равно мы двигались относительно быстро. Не быстрее, конечно, вестового с заводным конём, но всё же.

Лишь немного сглаживая углы и не рассказывая о том, что ещё одной целью у меня было стравить магнатские группировки, я рассказал о приключениях в Польше.

— Осуждаю за то, что меня не спросил. Всё же я крёстным буду для сына твоего. Но за то, что ты и моё имя на поругание не дал, да и показал ляхам, что Россия нынче не та, кабы они гонорливыми петухами ходили, — вот за это тебя не хулю, — сказал Пётр Алексеевич и искренне, уже как взрослый человек, а не подросток, обнял меня.

Я не смог вырваться ни через час, ни через два часа из рук государя. Так что пришлось выдумывать и импровизировать.

— Ваше величество, Пётр Алексеевич, я всегда наставничал вам и сам того придерживаюсь, что каждый командир повинен отвечать за людей, кои ему доверены. В Москве мои люди остались. Там есть раненые, нужно мне проследить, чтобы всё вышло справно, лекари кабы пользовали молодцов, и более смертей не было. Потерял я двоих своих близких, да еще шестерых добрых солдат, — сказал я.

В целом ведь и не солгал. Хотя всё равно было не совсем приятно прикрываться необходимостью поучаствовать в жизни своих людей, когда сам стремлюсь вновь увидеть сына. Но уже завтра, как и договорились с Петром, я прибуду и стану вновь наставничать, полдня уроками измучаю Петра Алексеевича. Но он сам напрасился.

Так что уже через некоторое время, может быть через полтора часа, я был на пороге отчего дома.

Странно, но меня никто не встречал.

— Ну да, наверное, все радуются неожиданному счастью, — так я объяснил отсутствие кого бы то ни было не только у ворот, но и во дворе.

А усадьба моей семьи, конечно, разрослась. Ещё немного — и можно будет легко спутать с боярской. Нужно будет, конечно же, в самое ближайшее время, может быть и завтра, посмотреть, как происходит строительство и переустройство моей личной усадьбы. Той самой, которая когда-то принадлежала Хованским.

Я осмотрелся…

— И никто не работает, — бурчал я.

Мастерская, которая всё так же находилась рядом с домом, пустовала. Причём всё было открыто: заготовки на штуцера лежали в ящике.

— Заходи, бери что хочешь!

И только потом я направился в дом. И…

— А что здесь происходит? — сказал я, тут же извлекая из ножен свою шпагу.

На большом стуле сидела связанная по рукам и ногам Анна. Рядом с ней стояла моя мама, в углу плакала сестрица. Братья тут же были рядом, словно бы боялись того, что и в таком виде моя жена может причинить большие неудобства.

— Ты! — взревела не своим голосом Анна. — Ты привёз не того ребёнка! Это не мой сын!

— Она что, с ума сошла? — спросил я у мамы.

— Она хотела убить то дитя, которое ты привёз. Это не мой внук. Своего внука я видела и знаю. Он похож. И родинки не те. И не наш он, — сказала мама, закрыла ладонями лицо и расплакалась.

— Не мой сын? Убью, сук! — сказал я, до покраснения пальцев сжимая эфес шпаги.

* * *

Окрестности Стамбула.

15 июля 1683 год.

Кара Мустафа‑паша в очередной раз мял в руках бумагу, на которой было написано о планах польского короля Яна Собеского. Хитрый и изворотливый, визирь Османской империи размышлял: насколько всё это правда, что рассказал ему один из крымских беев, которому удалось бежать с захваченного русскими полуострова?

И теперь, наконец, Кара Мустафа убедился в том, что послание, переданное одним из русских военачальников, должно быть правдой. И как он раньше этого не замечал! Ведь очевидно, что Ян Собеский прямо сейчас не идёт на выручку своему венценосному брату, императору Священной Римской империи, только потому, что хочет внезапно обрушиться на турок, когда им так или иначе придётся увязнуть в войне.

Разведка все донесла и о тех силах, что уже собрал польский король, и где эти войска стоят. Даже были отрублены две головы тех военных, которые отвечали за разведку ранее. Такое просмотреть! Мало того, теперь визирь еще и обращает внимание, какие силы скапливаются на других границах. Та же Испания и Венеция формируют корпуса, чтобы помочь австрийскому императору.