За Веру, Царя и Отечество! (СИ) - Старый Денис

— Не сметь! — выкрикнул я, когда увидел, что некоторые из моих бойцов стали копаться в седельных сумках встреченных нами воинов.

Но ещё больше поразило, что возглавляет процесс грабежа Игнат. Я с благородством осуществляю свою миссию по спасению сына. Не граблю, ну или почти. Кое что все же прихвати из замка Сапег.

— Ясновельможный пан, так это же вестовые, да с юга идут, может из России. Посмотреть же нужно, что у них там, — объяснял мне свои действия Игнат.

— Только если какие письма. Драгоценности не брать, — приказал я.

А уже через минут пять надломил известную мне печать. Была у встреченных нами неизвестных всего одна бумага. Как-то старшина Акулов хвалился мне, что раз он уже стал богатым человеком, благодаря крымскому походу, то и вполне достоин печать свою заиметь. Впрочем, таковая у него уже была.

— Вот как? — удивился я.

Возомнил себя Петром Великим. Наверное, Петру Алексеевичу было в иной реальности крайне досадно, что близкий его друг и товарищ Иван Мазепа предал.

И во мне бурлили такие страсти, что я чуть было не приказал части своего отряда отправиться и притащить на аркане мне Акулова.

— Что там, Егор Иванович? Дельное что-то, или так, дела амурные панов Юдицских? — спрашивал Игнат.

Какая печать у Акулова, он не знает. Да и вряд ли видел герб фамилии Юдицких, которые должны быть хозяевами этих земель. Лоев принадлежит Михаилу Станиславу-Юдицкому.

— Отправляемся дальше, — сказал я, не отвечая на вопрос Игната.

Есть те вещи и обстоятельства, о которых знать следует крайне ограниченному числу лиц, даже если эти люди вызывают доверие. Тайные политические игры на то и должны быть тайными, чтобы о них почти никто не знал.

— Под нож их! Всё что ещё найдёте, положите в каретный сундук, — сказал я.

Нужно было бы допросить с пристрастием. Но я не хотел, чтобы о моих делах, о которых было написано в письме, будь кто знал.

Конечно, хотелось бы обойтись без кровопролития. Но здесь дело совершенно в другом. И люди эти, весьма вероятно, — доверенные старшины Акулова. Хотя не так чтобы слишком они похожи на тех казаков, которых привёл с собой старшина с Дона.

Эти бойцы были холёными, каждый с двумя пистолетами. Как оказалось, у них была бы ещё и преизрядная сумма денег. Примерно напополам ефимок и польских талеров — не меньше пятисот кругляшей на всех. Сумма внушительная.

Коней, оружие убитых мы тоже себе оставили. Седла и тела скинули в ближайший овраг. И теперь для меня остановилось понятным, почему этот десяток выбрал малоиспользуемую дорогу.

Хотелось с кем-нибудь поделиться своими эмоциями, рассказать, что именно я прочитал в той бумаге, но приходилось сдерживаться.

В письме на русском языке была описана моя деятельность, что я через татарского бея предупреждал османского султана о планах польского короля в предстоящей войне. Это же такая бомба, что взорвется и Петр Алексеевич лично подпишет мне смертный приговор.

Акулов мог подслушать мои разговоры. Но он мне казался достаточно простоватым, да и вполне патриотично настроенным по отношению к русской державе. И думать не мог, что подобный деятель способен замышлять против меня и против России какую-либо подлость.

Письмо предназначалось Яну Казимиру Сапеге, считай, что моему врагу. Как только пересеку границу Речи Посполитой и России, обязательно нужно отправить кого-то, чтобы под благовидным предлогом пригласил ко мне Акулова. А ещё нужно намекнуть, что хочу посвятить его в какие-то тайные дела против поляков. Приедет, и вот тогда я спрошу по полной.

— Так ты мне не скажешь, Егор Иванович, что было в том письме? Вижу я, что сильно ты опечалился от прочитанного. Может, подскажу чего, — то ли от любопытства, то ли действительно хотел мне помочь, Игнат то и дело спрашивал о написанном в бумаге.

— Я доверяю тебе. Но есть такие тайны, которые принадлежат не мне, и я не вправе их выложить. Но, может ты чего необычного приметил в тех казаках? — говорил я, переводя тему разговора.

— Обычные реестровые запорожцы, — пожал плечами Игнат.

Вот как? Значит, запорожцы? Весьма любопытно. Я знал, что в отряде Акулова было немного запорожских казаков. Как я понял, ещё до конца не стёрлась та грань и разделения между казачествами. И в походах донцов порой участвуют запорожцы и наоборот.

И всё же… Как бы не наши казаки. По крайней мере, я запорожцев не воспринимаю как своих. Так что не все однозначно. Но печать была Акулова — точно.

Дальше наш путь простирался вдоль Днепра. Было тягостно смотреть на русские земли, которые находились через реку, но оставаться всё ещё на условно враждебной территории.

Можно было бы подумать и о том, чтобы построить плоты и уже ночью форсировать Днепр, выдыхая и понимая, что дело сделано и мы уже на русских землях. Сколько строить плоты станем? У нас коней только больше ста, карета. Бог с ней, с каретой — ее все равно предполагалось оставлять. Но кони, имущество, оружие… Нужно будет построить двадцать, не меньше плотов. А у нас и веревок столько не будет.

Но… Если всем отрядом мы перебраться через реку не можем, то почему бы не сделать это мне с ребёнком? Всё равно придётся оставлять карету, ехать с Петром на руках конно.

— Игнат, Прохор, Тихон, Лавр! — окликнул я основных действующих лиц, которые сейчас находились рядом со мной. — Тут же рыбацкая деревня. Найдите, сколько здесь есть лодок, и я переправлюсь на тот берег. Со мной пойдёт кормилица, я заберу сундуки с серебром и оружие. Так будет проще вам переходить через татарский брод под Лоевом.

— А и то верно! — согласился со мной Игнат. — И с чего мы ранее о том не догадались.

— Всего предусмотреть невозможно. Но нужно всегда к этому стремиться! — изрёк я мудрость, действительно радуясь отличным выходом из положения.

Всё-таки женщина и ребёнок во многом сковывают манёвренность отряда. Теперь остальному отряду не нужно будет отвлекаться на мою охрану. Можно действовать более решительно и быстрее.

Лодки нашлись. Сразу четыре, хотя две из них были долблёнками-однодеревками. Но, нам же не перед царём красоваться —только перебраться через реку.

И как только стемнело, договорившись встретиться в двадцати верстах от Чернигова на юго-восток от места переправы, мы спокойно сели в лодки и отправились на тот берег.

Более того, вёслами гребли сами хозяева этих лодок. Деревня была временно оцеплена моими бойцами, а я решил, что зачем умножать проблемы и оставлять после себя шлейф из негатива, если можно решить всё полюбовно и при помощи серебра.

За предложенные каждому из перевозчиков по два полновесных талера они ещё стали пытаться руки мне поцеловать. И клятвенно заверяли, что спят и видят, как бы это пойти под руку русского государя. И что ничего пану не скажут.

А ведь быстро поняли селяне, что мы русские. Хотя между собой мы и пробовали говорить на белорусском наречии. Но даже, если эти люди попробуют рассказать своему пану о том, что произошло, то сделать это быстро никак не удастся. И настолько ли они дураки, чтобы сообщить, что добровольно и с радостью переправили русских солдат на другой берег, — по-любому деньги у них отберут. А самих крестьян и высекут.

Так что еще до наступления полночи я, мой сын, его кормилица, ещё пять бойцов были уже дома.

Конечно же, это не мистика или какое-то волшебство. Это самовнушение. Но когда я вступил на черниговскую землю, территорию Русского царства, почувствовал такой прилив сил, радости, почти эйфории, что сложно описать.

Так что вылез из воды, лёг прямо на берегу на небольшом песчаном пляже, раскинул руки и ноги в стороны, и не менее десяти минут таким образом наслаждался жизнью. Рядом сидела Анна, которая ни меня не стеснялась, ни моих бойцов, а вывалила свой питательный сосуд и кормила Петра.

Нам предстояло пешком пройти некоторое расстояние. Но когда это уже на своей земле, и когда есть небольшие сторожевые заставы, одновременно исполняющие роль и ямских станций, пять вёрст кажутся приятной ночной прогулкой.