Шайтан Иван. Книга 11 (СИ) - Тен Эдуард

Байсар вздохнул и виновато посмотрел на друга:

— Сотник мне отпуск дал, на десять дней. Я хотел, чтобы ты со мной к брату на свадьбу поехал. Он тебя сам приглашал.

Степан тепло улыбнулся в ответ:

— Ты о чём, конечно поезжай, Байсар. Я ещё на твоей свадьбе отгуляю, вот это будет праздник!

— Ну, это дело савсем далеко, — рассмеялся Байсар, и в его глазах заплясали чертики. — Ладно, пойду я, собираться надо. Завтра с утра выдвигаюсь. Старшина коня на двоих выделил, на наши паи в хабаре. Я тебе потом обязательно отдам деньгами.

— Байсар, ты это серьёзно? Обидеть меня хочешь? — Степан даже приподнялся на локте, нахмурившись. — Лучше подари коня брату от нас двоих. Так и сделай.

Байсар довольно хлопнул друга по плечу:

— Я так и хотел.

— Вот и ладно, — Степан откинулся обратно, довольно жуя колбасу. — Давай, иди уже. Счастливого пути.

Степан проводил взглядом друга и только тогда заметил, что всё это время их разговор внимательно слушали. На соседних нарах, старательно делая вид, что дремлет, лежал парнишка лет десяти. Слишком старательно — уши так и дёргались, выдавая его с головой.

— Эй, на соседних нарах! — окликнул Степан добродушно. — Чего уши развесил? Подслушивать нехорошо.

Мальчишка вздрогнул, но тут же насупился:

— Ничего я не развесил.

— Ладно, не серчай. — Степан приподнялся на локте, разглядывая пацана. — Ты из каких будешь? И как звать?

— Арсан я. Гребенский.

— Чечен, что ли? — удивился Степан.

— Наполовину, — в голосе мальчишки послышалась обида. — Мать у меня чеченка была… Воспитанник я.

— Сирота, значит, — Степан посмотрел на него с участием. — А чего тут лежишь? От службы прячешься аль приболел?

— Не прячусь! — Арсан даже привстал от возбуждения и тут же поморщился — видно, задел ушибленное место. — Я сам пришёл, в воспитанники проситься. Из дому сбег.

— Так ты, выходит, не сирота? — Степан совсем запутался.

— Я из Урусовки, — начал рассказывать Арсан, и слова потекли рекой, будто он только и ждал, с кем поделиться. — Батя с мамкой на ярмарку уехали и пропали. Мне тогда три года всего и было. Дядя, брат отца, к себе забрал, растил как родного. А год назад узнал я, что в пластунской бригаде сирот на воспитание берут. Ну и захотелось мне в пластуны. Дядьке сказал, а он отругал меня и говорит: «Какой же ты сирота, когда у тебя семья есть?»

— Что, обижал тебя дядька? — насторожился Степан.

— Да нет, что вы! — горячо возразил Арсан. — Они меня как родного любили. Только я упёртый: собрался и сбег. Ну вестимо, споймал меня дядька, всыпал как следует. Я притаился, переждал малость — и опять сбег. Только на сей раз в обратную сторону подался, от Пластуновки.

— И что, добежал? — поинтересовался кто-то из раненых, тоже прислушивавшийся к разговору.

— Да куда там! — Арсан махнул рукой. — Всё равно споймал. Я тогда ему прямо сказал: хоть убей, а всё одно сбегу и пластуном стану. Дядька поглядел на меня, повздыхал, да и привёз сам в Пластуновку.

По казарме прокатился одобрительный гул. Кто-то хлопнул ладонью по нарам:

— Ну молодца! Наш человек! Знатный пластун будет!

Степан тоже улыбнулся, не скрывая симпатии к упрямому пацану:

— Ладно, бегун, колбасу хочешь?

Глаза у Арсана вспыхнули, но он сдержался и только солидно кивнул. Получив добрый кусок конской колбасы с лепёшкой, он в два счета отправил их в рот и довольно облизнулся.

— И куда в тебя столько лезет? — изумился Степан. — Вроде только-только обедали все вместе.

Арсан смущённо пожал плечами, но глаза его смеялись: мол, а чего такого, расту я!

— Ну и как тебе тут служится, Арсан? — Степан с интересом разглядывал мальчишку.

— Да вроде ничего, — Арсан важно пожал плечами, но тут же добавил с обидой: — Только десятник у меня шибко строгий.

— Это кто ж такой? Я там, поди, всех знаю, — насторожился Степан.

— Лука. — Арсан понизил голос и покосился в сторону двери. — Въедливый такой, всё ему не так. Мы его меж собой Спиногрызом кличем.

Степан открыл было рот, чтобы подтвердить: «Это ж Лукашка!» — но вовремя прикусил язык. Чуть не подорвал авторитет товарища перед новобранцем.

— Лука? — переспросил он, делая вид, что припоминает. — А, Лука! Как же, знаю. Мы с ним из одной станицы. — Степан хитро прищурился: — Есть за ним такое, не спорю. Только не въедливый он, Арсан, а строгий. Командир потому что. Командиры, они все такие. Вон слыхал, как наш сотник лютует?

Арсан кивнул, и Степан продолжил, уже серьёзнее:

— То-то же. А иначе, Арсан, никак нельзя. Если дисциплина хромает да бойцы не обучены как следует, это всегда бедой обернётся. Оттого и потери у нас большие. Служба, брат, она терпеть не любит, когда к ней спустя рукава относятся.

Он вздохнул, и Арсан, помолчав, спросил тихо:

— Так вы поэтому… ну, ранены? И другие тоже? Что плохо службу справляли?

Степан глянул на него, потом переглянулся с соседями по нарам и вдруг рассмеялся — громко, открыто. Смех подхватили и другие раненые, кто ещё не спал.

— Выходит, что так! — отсмеявшись, сказал Степан. — Ладно, Арсан, запоминай: вот оклемаемся мы тут все — и возьмёмся за учёбу с таким усердием, что ни один спиногрыз не придерётся!

— Ага, — довольно кивнул мальчишка, и глаза его заблестели.

Марьяна хлопотала вокруг мужа, ловко орудуя бинтами, но на лице её читалась такая буря, что Костя даже сквозь боль поёживался.

— Костик, ну чего ты вечно в самое пекло лезешь? — ворчала она, склонившись над его плечом. — Сотник не простой казак, он командовать должен, а ты…

— Да не лезу я никуда, Марьяна, — морщился Константин, стараясь не дёргаться. — Само так вышло.

— Само! — фыркнула она, но пальцы её, касавшиеся раны, были удивительно нежными. — Потерпи сейчас, подую — легче станет.

Она и правда дунула на ссадину, и Константин не сдержался — зашипел сквозь зубы, но вместе с шипением вырвался и смех.

— Ты ещё поцелуй, — прохрипел он, кривясь и улыбаясь одновременно.

— Да ну тебя! — Марьяна вспыхнула, ловко затягивая узел. — Готово. Сиди смирно.

— А поцеловать? — Костя перехватил её за руку и, несмотря на протестующий возглас, притянул к себе здоровой рукой. — За терпение награда полагается.

— Ох и бессовестный же ты, ваше сиятельство Константин Борисович… — прошептала она, но уже не вырываясь, и сама потянулась к его губам.

— Ну как тут наш герой рейда себя чувствует? — В комнату, вошёл Михаил. Окинув взглядом сцену у кровати, он усмехнулся: — Судя по игривому настроению, идёт на поправку.

Марьяна вспыхнула и поспешно отпрянула от мужа, пряча глаза.

— Да ты не смущайся, Марьяна Николаевна, — мягко остановил её Михаил. — Официальная жена — имеешь полное право. Раненому, знаешь ли, положительные эмоции нужны, для здоровья полезно.

— Дай волю этому раненому, — фыркнула Марьяна, подхватывая грязные бинты и направляясь к двери, — так он целый день будет в кровать положительные эмоции требовать!

Дверь за ней закрылась, а Лермонтов проводил её смешливым взглядом:

— Ну и язва у тебя жена. Ей слово — она десять в ответ. — Он присел на табурет рядом с койкой. — Так как решил насчёт поездки?

— Как только рана затянется — поедем в Елизаветград, — Костя осторожно пошевелил перевязанным плечом. — Выправим все бумаги — и в Петербург. Как думаешь, Миша, Андрей Владимирович не откажет в отпуске?

— Нет, конечно. — Лермонтов покачал головой. — Он со всеми бумагами в Пятигорск уехал. Расстроенный сильно, потерями убивается. Себя винит.

Костя нахмурился, вспоминая:

— А он-то тут при чём? Ты же сам говорил: в четвёртой сотне подготовка хромает, сотник не тянет. Да и черкесы, признаться, крепко нас прижали. — Он замолчал, глядя куда-то в стену, и голос его стал глуше: — Как вспомню эту атаку… Словно бешеные. Рядами их ложили, а они прут напролом, через своих же переступают. Просто чудо, что устояли. Бойцы четвертой сотни в таком серьёзном бою впервые были.