Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван"

Тишина. Только наст скрипел где-то в стороне — один из бойцов «Альфы» переступил с ноги на ногу. Нервы.

— Это блеф, — произнёс Кривцов. Ровно. Без интонации. Профессиональное опровержение.

— Нет, — сказал я так же ровно. — Блеф — это когда нечем крыть. У меня есть чем.

Я не торопился. Торопятся люди, которых поджимает время. Я давал понять, что время поджимает его, а не меня.

— Майор, давайте я объясню вам ваше правовое положение. Именно сейчас, именно здесь. Если ваша группа уведёт этого человека под защиту Комитета, или если вы обеспечите ему возможность покинуть территорию, — следующий звонок Щелокова будет уже не Генеральному секретарю. Он будет Генеральному прокурору. С одним вопросом: каким образом офицеры КГБ, будучи осведомлены об операции по поимке агента иностранной разведки, не только не оказали содействия, но и воспрепятствовали задержанию? — Я смотрел ему прямо в лицо. Не с вызовом. С сочувствием. Как адвокат, которому жаль клиента, сделавшего неправильный выбор. — Это статья шестьдесят четвёртая, майор. Измена Родине. Часть первая, соучастие в форме попустительства. Отцы системы называли это пятьдесят восьмой, и суть не изменилась. Юрий Владимирович Андропов не будет вас прикрывать. Он сделает из вас козла отпущения прежде, чем вы доедете до Лубянки. Потому что ему нужно будет показать, что Комитет — жертва, а не соучастник. И вы — идеальная жертва. Вы исполнитель. Вы здесь. Вас предупредили. Вы приехали.

Кривцов смотрел на меня. Долго. Я видел, как за его стеклянно-спокойными глазами работает машина — та самая машина советского аппаратного выживания, которую в этой системе затачивали годами. Просчитывай риски. Не лезь под каток. Перестрахуйся.

Где-то за спиной тихо скрипнул наст.

Скворцов. Шафиров держал его в резерве с самого начала — не на входе, а на западном фланге, в мёртвой зоне между двумя секторами. На тот случай, если понадобится человек, которого никто не считал.

Я не повернулся. Не должен был поворачиваться — это разрушило бы всю конструкцию. Скворцов был моим флангом, моим третьим аргументом, которого я не произносил вслух. Пока Кривцов смотрел на меня, пока Поляков держал пистолет и оценивал расклад, Скворцов медленно, шаг за шагом, смещался по левой дуге — туда, где тропа огибала ольшаник и открывала фланговый выход к сосне, у которой стоял генерал.

Поляков это видел. Но он был занят мной и Кривцовым — и видел краем зрения, не прямым взглядом.

Именно на это я и рассчитывал.

— Майор, — сказал я тише. Почти доверительно. — Вас подставили. Тот, кто позвонил вам сегодня ночью и сообщил о нашей засаде, — он не помогал вам. Он использовал вас, чтобы убрать нас руками «Альфы» и самому остаться в тени. Этот человек знал о деле. Знал о Полякове. И хотел, чтобы доказательства исчезли раньше, чем доберутся до Щелокова. Вас использовали как инструмент в чужой игре. И если вы сейчас сделаете то, ради чего вас сюда послали, — вы станете соучастником государственной измены. Причём без каких-либо личных мотивов. Просто потому, что вас обманули.

Три секунды.

Кривцов молчал три секунды.

Я это отсчитал — не часами, а собственным пульсом, который в эти три секунды бил в районе ста двадцати ударов в минуту при полном внешнем спокойствии. Три секунды — это очень долго, когда стоишь в восьми метрах от человека с пистолетом.

Скворцов двигался.

Я видел это боковым зрением — размытое пятно тёмной куртки, движение не прямое, а по дуге, стремительное и беззвучное. Он был жилистым и быстрым, Скворцов, — из тех, кого недооценивают именно потому, что он никогда не выглядит опасно, пока не поздно.

Поляков среагировал. Начал разворачиваться.

Опоздал на полшага.

Скворцов взял его за запястье правой рукой — не схватил, а перехватил, вывернул с такой точностью и скоростью, что пистолет описал дугу в воздухе и ударился о наст с сухим металлическим звуком, отскочил, замер у корней ближней сосны. Левая рука Скворцова легла Полякову на плечо и опустила его вниз — не с размаху, а с весом, с контролем, как опускают груз. Генерал-майор ГРУ оказался на колене на мёрзлом насту — быстро, без единого лишнего движения.

Поляков не кричал. Не ругался. Он только резко, со свистом, выдохнул — от боли в вывернутом запястье — и замер. Умный человек. Умный, опытный, проигравший с достоинством.

«Альфа» не двинулась.

Восемь человек стояли там, где стояли. Я смотрел на Кривцова. Кривцов смотрел на Скворцова, на Полякова, на меня.

— У вас нет санкции, — произнёс он. Уже без прежней твёрдости. Это была скорее формальная констатация — запись для собственного отчёта.

— У нас есть предписание Министра МВД, — ответил я. — Это достаточная санкция для задержания лица, подозреваемого в государственной измене. Статья шестьдесят четыре, часть первая. Если у вас есть возражения процессуального характера — фиксируйте их официально. Мы готовы принять письменный протест вашего руководства. После того как передадим задержанного и вещдоки.

Шафиров двигался уже рядом со мной — подошёл, пока я говорил с Кривцовым. Он не произнёс ни слова. Он просто встал рядом, и этого было достаточно.

Кривцов переводил взгляд с меня на Шафирова. Потом — на Полякова, который стоял теперь на коленях с заломленными за спину руками, и смотрел на снег под собой с видом человека, уже принявшего всё, что с ним происходит.

Долгая пауза.

Потом майор «Альфы» сделал то, что в военном языке называется тактическим отходом — и что в любом другом языке называется разумным решением. Он не повернулся резко. Не дал команды громко. Просто коротко кивнул своим людям — едва заметное движение головой — и пошёл назад, в сторону южного входа. Восемь фигур в гражданском двинулись следом.

Молча. Без слов. Без протокола.

Через минуту подлесок поглотил их так же, как выпустил — бесшумно, как будто их здесь никогда не было.

Я медленно опустил руки. Пальцы затекли — я держал их поднятыми всё это время и не замечал. Колени ощутимо дрожали. Тихо, почти незаметно, но дрожали.

— Снимите с него ремень, — сказал Шафиров Скворцову. Голос полковника прозвучал совершенно буднично, как будто он отдавал приказ в кабинете. — И обыщите. Полностью.

Скворцов работал молча и быстро. Из правого кармана куртки Полякова он извлёк небольшой плотный конверт — жёсткий, прямоугольный, размером с пачку папирос. Протянул Шафирову. Полковник взял его двумя пальцами, посмотрел на свет, нажал с торца. Конверт не сгибался.

— Пленки, — произнёс Шафиров. Не вопрос — констатация.

Значит, Поляков всё-таки успел. Пока мы с Кривцовым мерились взглядами, пока я выходил на тропу с поднятыми руками и говорил о соучастии и козлах отпущения — его рука, двигаясь незаметно, нашла плоский камень у основания столбика. Профессиональный рефлекс: забирай вещдок, пока есть возможность. Золотой портсигар тоже оказался у него — в левом кармане, под курткой. Он взял его прежде, чем потянулся к оружию. Тихо, пока все смотрели на меня.

Я мысленно снял перед ним шляпу. Он был очень хорош. Просто в этот раз ему не повезло с противниками.

Шафиров держал конверт с плёнками и портсигар в руках, рядом, и смотрел на них так, как люди смотрят на вещи, которые искали очень долго. Не с торжеством — с каким-то тихим, выстраданным облегчением, в котором не было места радости. Только усталость. Девять лет усталости.

— Всё, — произнёс полковник. Одно слово.

Скворцов поднял Полякова с колена и поставил его на ноги. Генерал встал прямо. Не сгорбился, не опустил голову — стоял с той же прямой военной осанкой, с которой вышел на тропу сорок минут назад. Только руки теперь были скованы за спиной ремнём, снятым с его же куртки.

Поляков посмотрел на меня. Долго. В его взгляде не было ненависти — было что-то другое. Что-то похожее на профессиональное уважение, холодное и безличное, каким один противник смотрит на другого после того, как партия закончена.

— Молодой человек, — произнёс он наконец. — Как вас зовут?