Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

Твою мать!

— Федора, — сказала я тем тоном, каким обычно диктовала назначения. — Руку подай.

Она подскочила — надо отдать ей должное, на приказ барыни тело кухарки среагировало раньше, чем голова успела что-то сообразить. Сгребла мою ладонь своей лапищей и стащила меня с лавки так бережно, как, вероятно, никогда не обращалась с посудой.

Ноги подо мной ощутимо дрогнули, но я устояла. Устояла, и это главное.

— Благодарю, — процедила я.

И тут же почувствовала, что держусь за руку, которая десять минут назад рылась в сундуке, до этого хваталась за этот стол, за эту тряпку, за бог знает что еще.

Рукомой. Где тут рукомой?

Я заметила его в углу у двери — жестяной, с носиком. Ринулась к нему. Надавила — потекла ледяная вода. Отлично. Мыло. Вот и мыло, тут же, на полочке. Серый здоровенный кусок, покрытый такой сетью глубоких трещин, что напоминал дно пересохшего озера.

Интересно, его хоть раз использовали по назначению?

Я вымыла руки старательно, как перед операцией — насколько это было возможно без щетки.

Вспомнила, что вчера мне с этой кухни приносили соль и кипяток, едва удержала тошноту. Вымыла руки еще раз.

За спиной стояла тишина. Федора ждала. И наверняка уже решила, что барыня окончательно тронулась.

Что ж. Пора было эту тишину нарушить.

Я вытерла руки о юбку — все равно ее после сегодняшнего похода только стирать — и повернулась к Федоре.

Та уже оправилась от потрясения. Более того — по ее лицу было видно, что практичный ум кухарки лихорадочно работает. Барыня на людской кухне — событие примерно такой же вероятности, как снег в июле. И если барыня сюда явилась, значит, случилось нечто из ряда вон. А если случилось нечто из ряда вон, значит, кто-то будет виноват, и лучше бы этим кем-то оказалась не Федора.

— Анна Викторовна, матушка, — заговорила она, сменив тон с базарного ора на елейное почти сюсюкание. — Уж вы простите, что так вас встретила, кабы знала — прибралась бы. А то ведь одна тут кручусь с первых петухов, без рук без ног, девка-то опять запропастилась, бестолочь ленивая, третий раз за неделю…

— Девка твоя лежит в девичьей, — перебила я. — Она не ленится. Ее рвет и несет так, что она голову от нар поднять не может.

— Притворяется, как пить дать притворяется! Она и вчера ныла, дескать, тошнит. Лишь бы не работать!

— Вчера она работала больная. И поэтому теперь вся девичья и половина людской блюют дальше, чем видят, и гадят как гусята.

Интересно, сама Федора сляжет? Или она — ходячее подтверждение поговорки «больше грязи — толще морда»?

— Да ну, барыня, скажете тоже. — Кухарка махнула рукой. — Животом помаяться — дело житейское. Может, квасу кислого перепила, может, еще что. День-другой, и пройдет. Давайте я за ней сбегаю, а то одна готовить не управлюсь.

Пожалуй, не время читать лекцию о кишечных инфекциях.

— Сегодня ты готовить не будешь.

— Как это? — вытаращилась на меня она.

— Так это. Сегодня ты будешь эту кухню мыть. Щелоком. Кипятком. Промоешь всю посуду. Прольешь все щели. Бочку выльешь, ошпаришь кипятком, нальешь заново и накроешь крышкой. Стол выскоблишь добела. Пол тоже. Добела. Я проверю.

Чем дольше я говорила, тем яснее проступало на лице Федоры уже не раз виденное мною в этом доме выражение «барыня блажить изволит». Потому барыню надо спровадить побыстрее и заняться своими делами. А для этого нужно спокойно выслушать, как та разоряется.

— Я велю экономке послать в аптеку за бурой. Смешаешь ее с вареным желтком. Две чайные ложки на желток. Скатаешь шарики. Разложишь под лавками, у печи, вдоль всех стен, — продолжала инструктировать я.

К слушателям, у которых в одно ухо влетает, из другого вылетает, я привыкла. Однако хоть что-то да останется на первое время, а потом я уж ей помогу закрепить знания. Еще как помогу.

— Зачем, милостивица? — полюбопытствовала Федора.

— Тараканов вывести.

Кухарка ахнула.

— Да что вы, барыня! Это ж вы велите моими руками из дома богатство вывести! Нешто можно?

— Нужно, — отрезала я.

— Как прикажете, барыня, — поклонилась Федора.

Но в тоне ее отчетливо слышалось: «Прикажешь-то прикажешь, а сделаю я по-своему». В самом деле, не слушать же какую-то пигалицу кухарке, которая еще покойной матушке барина служила! Никто ж за эти двадцать лет не помер!

— Проверю, — пригрозила я.

По-хорошему, надо бы встать у нее над душой и командовать, пока все не будет сделано как надо. Но, во-первых, силы у меня стремительно заканчивались, во-вторых, задерживаться здесь было так же неразумно, как и в девичьей. Некоторые виды кишечных вирусов прекрасно передаются и через аэрозоль — разбрызгались капли от рвоты в помещении, и через день все свалились. Как это, собственно, и произошло в этот раз.

— Как изволите, барыня.

— Обязательно проверю, — повторила я, не особо надеясь, что подействует.

Жаль, что просто вышвырнуть кухарку прямо сейчас нельзя. Я и без того сегодня потрясла устои дома своим появлением на черной половине. Довела экономку до того, что та едва не уволилась. Если я сейчас и Федору выгоню, скажут — барыня в истерике громит хозяйство. Мне пропишут успокоительное, а в доме все станет как было.

Ничего. Отдышусь, сооружу маску и вернусь. Этот дом дошел до такого состояния не за один день, значит, не стоит и надеяться разом привести его в порядок. Поэтому пока займемся более неотложным делом.

Кто-то должен готовить для дворни. И Тихону эта идея явно не понравится.

Глава 17

Открыв дверь, за которой должна была быть господская кухня, я остановилась на пороге, моргнула и на мгновение усомнилась: может, тот таракан был галлюцинацией и я все еще в горячечном бреду? Потому что это помещение не имело ничего общего с тем, из которого я только что вышла.

Чисто. Не «чисто после Федориной кухни» и не «более-менее чисто». Просто — чисто. Выскобленный добела стол. Медные кастрюли в ряд, начищенные до блеска. Ножи на отдельной доске — и каждый нож для своего: мясной, хлебный, овощной. Разделочные доски — две, нет, три — и ни одна не похожа на экспонат бактериологического музея. Полотенца, льняные, откипяченные добела. Пол подметен. Бочка с водой накрыта деревянной крышкой, и я была готова поспорить: если я подниму эту крышку, не обнаружу в воде никаких посторонних примесей. По крайней мере макроскопических.

Выходит, дело не в достижениях микробиологии, позволяющих популярно объяснить, почему чистота — залог здоровья. И не в наличии или отсутствии водопровода.

Один дом, одно столетие, две кухни. Да, вторая была оборудована явно круче: печь русская, печь с плитой, очаг с вертелом и много чего еще, сразу глазом не охватишь. Все печи выложены белыми изразцами — страшно подумать, сколько это могло стоить.

Но все же главная разница называлась Тихон Савельевич.

Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и был, судя по сосредоточенному лицу, полностью поглощен процессом. Один из мальчишек-подручных чистил что-то у окна, второй нарезал зелень — аккуратно, сосредоточенно, явно приученный к порядку не одним подзатыльником.

Тихон обернулся на звук моих шагов. Во взгляде мелькнула тревога. Барыня только что визжала за стеной. Барыня сама пришла к нему в кухню, да еще в такую рань, значит, опять что-то не так. Однако он тут же оставил кастрюлю, вытер руки о чистое — чистое! — полотенце и слегка поклонился.

— Доброе утро, Анна Викторовна. Завтрак будет готов через четверть часа, как условились.

— Доброе утро, Тихон Савельевич. Завтрак подождет, а вот дело — нет. Присесть можно?

Он подвинул мне табурет с такой скоростью, будто ждал этого вопроса. Может, и ждал —мой цветущий вид наверняка соответствовал моему самочувствию.

Я села. Ноги тихо поблагодарили меня. Спина — тоже. Организм настоятельно рекомендовал с этого табурета не вставать ближайшие часа два, но организму придется потерпеть.