Я думала, он проводит меня и уйдет, но он опустился в кресло, буравя меня нечитаемым взглядом. Марфа подскочила на сундуке, просыпаясь, поклонилась барину — Андрей отмахнулся.
— Раздень барыню и можешь быть свободна, — приказал он.
Колебалась я недолго. Если я сейчас же не стащу с себя этот идиотский корсет, сдохну на месте. Хочет Андрей полюбоваться на недоделанный стриптиз — пусть любуется. И тело не совсем мое, и больше сорочки он ничего не увидит, а начнет лезть с глупостями…
Не начнет. Мужчина, собираясь приставать к законной жене, не смотрит на нее как дуэлянт в ожидании выстрела противника.
Кажется, вечер еще не закончен, но у меня не было сил думать об этом. Если Андрей в очередной раз собрался вынести мне мозги — пусть попробует. Прямо сейчас все равно не получится, слишком уж я устала, чтобы на что-то реагировать.
Марфа, повинуясь моему жесту, стащила с меня платье и бесконечные юбки. Распустила корсет — и мне пришлось опереться на спинку кресла, чтобы не рухнуть, тело будто лишилось опоры, когда его перестал поддерживать китовый ус. Марфа облекла меня в пеньюар и тихо испарилась.
Интересно, будет подслушивать под дверью ссору господ? Не для того ведь Андрей остался, чтобы воспеть осанну моим организаторским талантам и проснувшейся экономности?
Я рухнула в кресло. Позволила себе откинуться на его спинку и закрыть глаза.
— Говори.
— Вечер прошел безупречно, — начал он. — Я слышал множество комплиментов организации. И даже… ситуация с господином Оболенцевым благополучно разрешилась благодаря тебе, Анна.
Я открыла глаза, собираясь поблагодарить, но Андрей не дал мне и рта раскрыть. Тем же самым ровным, деловым тоном он спросил:
— Кто такой Роман Петрович?
«Мерзляк-анестезиолог», — едва не брякнула я на автопилоте.
Тридцать лет стажа, эпидуралку ставит не просыпаясь. А наша ругань по поводу обогревателя в ординаторской стала привычной, как ссоры в иных семьях. Еще с тех времен, когда шутки про горячую молодую кровь и любовь, которая должна греть, были актуальны.
Я опомнилась.
— Прошу прощения?
Сил сообразить, какое отношение имеет Роман Петрович из моего прошлого к этому настоящему и откуда Андрей про него знает, не хватало.
Андрей не отвел взгляда. Сидел в кресле напротив, в застегнутом на все пуговицы парадном мундире. Внимательно смотрел на меня, готовый поймать на вранье.
— Роман Петрович, — медленно, разделяя каждое слово, повторил он. — Две недели назад, умирая в горячке, ты звала его. Ты ругалась с ним, интимно, по-свойски. Я тогда не придал этому значения. Мало ли кто мог привидеться в бреду.
Он подался вперед, упираясь локтями в колени, и сцепил пальцы так крепко, что побелели костяшки.
— Но потом мне на стол лег счет из аптеки на скальпели из цельной стали и шелковые нити. Сегодня я видел, как ты спасла Оболенцева — и губернский врач восхитился твоими знаниями.
Его голос упал до хриплого шепота.
— Ты набралась всего этого от Романа Петровича? Это же ему ты заказала инструменты в Петербурге, Анна?
И, пропади оно все пропадом, я понимала, что сейчас крутится у него в голове.
Измена — это унизительно и мерзко. Но это объяснимо. Это, в каком-то извращенном понимании, нормально — мало ли адюльтеров в свете?
Молодая жена, дурея от скуки, завела себе любовника. Такого же молодого врача — Пирогов вон в семнадцать лет диплом получил. Нахваталась от него всяких умных словечек и, возможно, даже методик. Ничего сверхъестественного.
Признать себя рогоносцем проще, чем признать, что тебя, взрослого умного мужчину, два года водила за нос девчонка вдвое младше.
Или, что еще хуже — признать, что она действительно умерла и на ее месте теперь… кто?
Молодой любовник жены по крайней мере не ломает картину мира. Блудницу — примерно наказать, любовника — пристрелить, можно жить дальше.
Вот только я не собиралась признаваться в несуществующем блуде.
Но и что ответить — понятия не имела.
Конец первой книги
