Тяжелый случай (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

Сосед справа что-то спросил. Я улыбнулась и ответила, не слыша собственных слов. В зале было жарко: свечи, люди, вино. А внутри все смерзлось, и я никак не могла понять почему.

Андрей улыбался соседкам, шутил, судя по их смеху, смеялся негромко, но искренне на вид. Какой же он на самом деле? Скучный сухарь, которого помнила прежняя Анна? Ледяной взгляд и «ты — чудовище»? Надежная рука, не давшая упасть на паркет, и широкая спина, закрывшая от двухсот пар любопытных глаз? Человек, который подхватил мою аферу с отечественным и заменил Штрауса Глинкой? Нет, я не считала свою находку гениальной, но на миг мне показалось, что мы могли бы друг друга понять, несмотря на разницу во времени и воспитании.

Или тот, чья рука под моим локтем за одну секунду превратилась из живой в мертвую?

Все это — один и тот же мужчина. И ни одного из них я не знаю.

Ужин наконец закончился. Гости, отяжелевшие от кулинарных шедевров Тихона и щедрых возлияний, потянулись обратно в большой зал. Теперь бал пойдет на спад. Кто-то из чиновников постарше уже начинал потихоньку откланиваться, однако предстоял еще блок танцев, да и игроки наверняка ждут, когда ломберные столы вернут на место, чтобы пропустить партейку-другую.

Пока гости ужинали, бальный зал проветрили — об этом я договаривалась со Степаном заранее. Однако раскрывать все окна не стали, опасаясь, что сквозняк задует свечи, и потому зал все равно показался мне душным. Зато появился предлог выйти в галерею с баронессой Лерхен. Если слухи про удар у ее отца — правда, сейчас уходит самое золотое время для восстановления, и не вмешаться я не могла. Конечно, я не реабилитолог и никогда им не была, просто успела дожить до возраста, когда родители друзей и знакомых начинают сдавать. И хотя своих родителей я не знала, коллеги, конечно, делились и бедами, и советами, и контактами хороших специалистов. Жаль, что последних здесь взять неоткуда.

Я подсказала баронессе, что могла подсказать без осмотра и не ссылаясь на собственные знания — потому что неоткуда здесь было взяться знаниям у женщины едва ли на пару лет старше барышни Лерхен. Пришлось придумать старую мудрую бабушку, тем более что и советы были простые. Не давать лежать пластом. Переворачивать, разминать, сажать понемногу. Кормить полусидя, по возможности предотвращать контрактуры на пораженной стороне. То, что по идее должна знать любая опытная сиделка, — но здесь, судя по всему, не знал никто.

Хорошо, что у Варвары хватило здравого смысла не ждать, пока подействуют — точнее, не подействуют пиявки и кровопускания, а попытаться что-то сделать самой. Необычно для юной барышни. С другой стороны, много ли я знала о местных барышнях? Анна была тепличным цветком, но даже чисто статистически не могли все местные девушки оказаться такими же, как она.

Я напросилась заехать посмотреть на барона сама, отчетливо понимая, что совершаю очередную глупость. Хотелось повторить себе — я не мать Тереза, чтобы спасать всех, кто не успеет увернуться. Но и забыть и не думать не получалось.

Пока мы разговаривали, мимо пробежала Градова, жена светлейшего князя, которой недавно фальшиво сочувствовала Арсеньева. Простившись с баронессой Лерхен, я направилась в дамскую комнату.

Градова сидела в кресле зажмурившись, дышала мелко и часто.

— Анастасия Федоровна, вам нехорошо?

Она вздрогнула, открыла.

— Простите, Анна Викторовна. Ужин выше всяких похвал, но…

Странное дело. Вроде бы тот же голос, те же черты. Но что-то неуловимо изменилось. Трудно было поверить, что эта молодая женщина пару недель назад за обедом заглядывала мужу в лицо и позволяла обходиться с собой как с мебелью. Сейчас, даже бледная до зелени, она держалась иначе.

— Если ужин не пришелся по нраву вашему желудку — ничего страшного. И вам некуда торопиться. К тому же здесь больше никого нет и вы никому не мешаете.

Я подала ей полотенце, смоченное розовой водой, — обтереть лицо.

Или мне просто кажется, что Градова переменилась. Сегодня мне многое кажется. И прежде, чем я успела додумать эту мысль, с языка сорвалось:

— Анастасия Федоровна, простите за нескромный вопрос: когда у вас в последний раз были женские дни?

Она уронила полотенце, а я мысленно выругалась. Что меня дернуло лезть с бестактными вопросами к почти незнакомой женщине? Дурно может стать от чего угодно — духоты, слишком плотного ужина, мигрени, в конце концов. Профдеформация, чтоб ее. Но обычно у меня хватало ума не приставать к людям в нерабочее время.

Может быть, потому, что обычно это они ко мне приставали, зная о моей профессии? Пятнадцать минут болтовни в любой незнакомой компании — и обязательно найдется кто-нибудь, кому понадобится медицинская консультация, неважно по какому поводу — от давления до геморроя.

— Я… я не знаю. Не помню. — Голос сорвался. — Вы думаете, что я…

— Когда дело касается молодой женщины, это первое, что приходит на ум. Хотя плохо может стать и от танцев, и от чрезмерно затянутого корсета. — Я ободряюще улыбнулась. — У меня самой час назад потемнело в глазах посреди вальса — однако я совершенно точно не беременна.

Она судорожно вздохнула, кажется, собираясь разреветься.

— Понаблюдайте за собой, — посоветовала я. — Такие вещи лучше узнавать раньше, чтобы не навредить себе по незнанию.

— А если я не хочу знать?

Мужчина, который ее ни во что не ставит. Новые правила, от которых голова идет кругом. Пожалуй, я ее понимала.

— Дети думают, что, если зажмуриться и спрятаться под одеяло, все страхи развеются сами собой. Но вы ведь не ребенок, Анастасия Федоровна. Когда выбора нет, лучше знать об этом сразу и знать, к чему готовиться.

Не бог весть какое утешение, но уверять будто что бог не делает, все к лучшему, у меня язык бы не повернулся. И лучше не вспоминать о родильной горячке.

Она вытерла лицо полотенцем. Бледность понемногу проходила.

— Открыть форточку? — спросила я.

Она помотала головой.

— Спасибо, Анна Викторовна. Мне уже легче.

— Будем надеяться, что все обернется так, как в самом деле будет для вас лучше, — улыбнулась я, прежде чем покинуть комнату.

В большом зале оркестр снова играл мазурку, но в этот раз толкотни на танцполе не было. Гости тоже подустали. Я понаблюдала за танцующими с непонятной мне самой грустью. Говорили, если в вальсе начинается любовь, то в мазурке решается судьба. Дама убегает на носочках, кокетливо оглядываясь, мужчина догоняет, чтобы в финале дама упала ему на руки, словно сдаваясь под его напором. Я подавила вздох. Сдаваться я давно разучилась, так что придется держаться. Осталось пережить котильон.

У буфета по-прежнему было людно: любители закусок будто пытались наесться впрок, понимая, что бал скоро закончится. Кто-то наверняка сложит приглянувшиеся закуски в носовые платки, а то и в корзинки, чтобы прихватить с собой.

Петр Семенович Оболенцев, бессменный застольный завсегдатай, отхлебнул из бокала, довольно жмурясь, закинул в рот волован и, похоже, собирался отпустить какую-то шутку стоявшему рядом мужчине. Но из горла вырвался странный булькающий сип.

Я рванулась к ним, забыв о приличиях. Лицо Петра Семеновича стремительно наливалось багровой, нездоровой краской. Он схватился обеими руками за горло. Рот широко открылся, ловя воздух, но грудная клетка ходила ходуном вхолостую. Ни кашля, ни хрипа. Кусок слоеного теста намертво встал в гортани.

Кто-то засмеялся, решив, что человек дурачится. Кто-то спросил: «Петр Семенович, вам дурно?»

Оболенцев пошатнулся и начал оседать на пол. Музыка продолжала играть, перекрывая поднявшийся рядом с буфетом тревожный ропот. Мужчины сгрудились вокруг лежащего.

Из-за спин собравшихся вынырнул Григорий Иванович. Раздвинул людей, засунул пальцы в рот пострадавшему, пытаясь нащупать кусок.

Бесполезно.

Григорий Иванович поднял голову.

— Ты! — Повелительный жест в адрес ближайшего официанта, с ужасом смотревшего на происходящее. — С одеждой мой саквояж, немедленно.