Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

— Инсульт, Нина Степановна, — сказал я. — Меняет людей.

— Да, — сказала она. — Меняет.

Вышла. Дверь — закрыла тихо. Аккуратно.

Записываем: первое столкновение — сыграно. Счёт — ничья. Нина получила то, что хотела (уважение к процедуре, формальное признание её власти). Я получил то, что хотел (время и легитимацию уже принятых решений). Перемирие — временное. Нина — не успокоилась. Нина — включила режим наблюдения. А у Нины — хорошие глаза.

Партбюро колхоза «Рассвет» — пять человек.

Нина Степановна Козлова — парторг, председатель бюро. Павел Васильевич Дорохов — председатель колхоза, член бюро. Иван Фёдорович Крюков — агроном, член бюро. Антонина Григорьевна Рыбакова — заведующая МТФ, член бюро. Иван Михайлович Кузьмичёв — бригадир, член бюро.

Пятница, семнадцатого января, десять ноль-ноль. Кабинет парткома — комната рядом с моим кабинетом, поменьше, с портретом Ленина (тот же стандартный, в рамке, прищуренный взгляд), с красным знаменем в углу (пыльным), со столом, накрытым зелёным сукном, и с пятью стульями.

Я впервые видел, как работает советская «демократия» на низовом уровне. И — это было поучительно.

Нина вела заседание. Строго, по регламенту, с протоколом (вела сама, аккуратным почерком, в тетради с надписью «Протоколы заседаний партбюро»). Повестка — три вопроса: кадровые решения по Жаркову и Фролову, план ветеринарных мероприятий на первый квартал, разное.

— По первому вопросу, — сказала Нина, — слово — председателю колхоза.

Я встал. Доложил — сухо, по-деловому, без лишних деталей: Жарков — уход на пенсию по состоянию здоровья, заявление — имеется, должность — вакантна. Предложение — назначить Фролова Алексея Тимофеевича, комсомольца, характеристика — положительная, рекомендации — от Рыбаковой А. Г. (Антонина кивнула, когда я назвал её имя) и Кузьмичёва И. М. (Кузьмич — тоже кивнул, усами). Ни слова о воровстве, о накладных, об ОБХСС. Ни слова — и все это поняли. И все — промолчали.

— Вопросы? — спросила Нина.

Тишина. Крюков смотрел в стол. Антонина — на меня. Кузьмич — крутил кепку в руках.

— Голосуем, — сказала Нина. — Кто за утверждение?

Пять рук. Единогласно. Как всегда — единогласно. Советская демократия: вопрос решён заранее, голосование — ритуал. Но — ритуал важный. Потому что ритуал — это легитимность. А легитимность — единственная защита от «сигнала» в райком.

— По второму вопросу, — сказала Нина, — слово — ветеринарному врачу.

И тут — произошло то, чего Нина не ожидала.

Семёныч вошёл.

Пётр Семёнович Трофимов — не тот, которого она видела последние пять лет (мутноглазый, небритый, в растянутом свитере). Другой. Побритый. В чистой рубашке, в пиджаке (нашёл где-то — или Валентина дала, я не спрашивал). Высокий — метр восемьдесят пять — прямой, без сутулости. Седой, но — ухоженный. Глаза — ясные, карие, профессиональные.

Он встал у стола, открыл тетрадь — ту самую, в которой вёл записи на свиноферме, — и доложил. Чётко, грамотно, с цифрами. Рожа свиней — купирована, падёж — четыре головы, карантин — снят, вакцинация — проведена. План на первый квартал: осмотр КРС (четыреста голов, по графику), ревизия ветаптечки, профилактическая обработка от паразитов, контроль за кормовым рационом. Список необходимых препаратов — приложен. Бюджет — минимальный.

Нина слушала. И — смотрела. Не на Семёныча — на меня. Я видел: она пересчитывает. Складывает в голове — факт за фактом, как Зинаида Фёдоровна складывает цифры. Дорохов — вытащил Семёныча. Дорохов — убрал Михалыча. Дорохов — не пьёт. Дорохов — ходит на ферму в восемь утра. Дорохов — разговаривает с людьми. Дорохов — стал другим. И эта сумма — не сходилась с тем, что она знала о Дорохове. Не сходилась — и это её тревожило.

— Вопросы к ветеринарному врачу? — спросила она.

— У меня, — сказал Кузьмич. — Пётр Семёныч, а ты эта… надолго? Ну, в смысле — работать?

Семёныч посмотрел на Кузьмича. Потом — на меня. Потом — снова на Кузьмича.

— Надолго, — сказал он. Тихо. Но — твёрдо.

— Ну и ладно, — сказал Кузьмич. И усы — дрогнули.

— Голосуем за план ветеринарных мероприятий, — сказала Нина. — Кто за?

Пять рук. Единогласно.

Заседание закончилось в десять тридцать пять. Полчаса. Три вопроса. Два голосования. Один протокол. Советская демократия — эффективна, когда решения приняты заранее.

Но — Нина. Нина задержалась. Когда все вышли — Крюков, Антонина, Кузьмич, Семёныч — она осталась. Аккуратно закрыла тетрадь. Убрала ручку. Посмотрела на меня.

— Дорохов, — сказала она. Не «Павел Васильевич» — «Дорохов». Как равный — равному. — Семёныч — твоя работа?

— Наша, — сказал я. — Колхозная.

— Не надо, — она чуть поморщилась. — Я тринадцать лет здесь. Семёныч пять лет пил. Никто — никто — его не трогал. Ни я, ни Дорохов, ни район. А ты — после инсульта — за две недели его поднял. Как?

— Попросил, — сказал я.

— Попросил, — повторила она. Не поверила. Но — не стала спорить.

Вышла.

Вечер. Зима. Темнеет рано — в пять уже темно. Деревня — в жёлтых пятнах окон, в дыме из труб, в скрипе снега под валенками.

Нина Степановна Козлова шла домой. Недалеко — двести метров от правления до «председательского» дома (двухквартирника, построенного в шестидесятых: одна квартира — пустая, в ней когда-то жил прежний зампред; вторая — Нинина). Шла быстро, прямо, не оглядываясь. Каракулевый воротник — поднят. Блокнот — в сумке.

Дом — чистенький. Не «чистый» — «чистенький»: с этим уменьшительным суффиксом, который означает аккуратность, доведённую до педантичности. Два окна на улицу, крыльцо подметено (даже зимой — Нина сметала снег каждое утро), занавески — белые, накрахмаленные, с кружевом (вязала сама).

Внутри — порядок. Тот самый порядок, который заменял Нине Степановне всё остальное: семью, детей, мужа, любовь. Комната — небольшая: диван (застелен покрывалом, подушки — ровно), стол (накрыт скатертью), этажерка с книгами (Ленин — три тома, Маркс — два, «Краткий курс истории ВКП(б)», «Поднятая целина» Шолохова, «Тихий Дон» — тоже Шолохов, и — неожиданно — Паустовский, «Повесть о жизни»), телевизор (маленький, чёрно-белый, «Рекорд»). На стене — фотография: молодой мужчина в шахтёрской каске, улыбается. Козлов. Муж. Погиб в сорок девятом, тридцать лет назад. Фотография — единственная живая вещь в этой аккуратной, вылизанной, одинокой квартире.

Кот — рыжий, толстый, безымянный («Кот и есть кот», — говорила Нина, когда спрашивали, как зовут) — лежал на диване и смотрел на хозяйку с тем выражением, которое бывает только у котов: «Ты опять пришла. Ну ладно. Корми.»

Нина покормила Кота. Заварила чай. Налила. Села за стол. Включила настольную лампу.

Достала блокнот.

У неё тоже был блокнот. Не такой, как у Дорохова — не в клетку, не с карандашом. Тетрадка — общая, в клеёнчатой обложке, с надписью «12 коп.» на задней стороне. Аккуратный почерк — мелкий, ровный, разборчивый. Каждая страница — дата, наблюдения, выводы.

Нина открыла на чистой странице. Написала дату: «17 января 1979 г.» И — начала.

'Заседание партбюро. Повестка — три вопроса (см. протокол №2). Дорохов докладывал по кадрам. Спокоен, уверен. Формулировки — точные. Прежний Дорохов на партбюро бубнил и матерился. Этот — говорит как по-писаному. Откуда?

По Жаркову — версия «состояние здоровья». Формально — не придерёшься. По сути — не верю. Жарков — здоров как бык. Что произошло между ними — не знаю. Деревня молчит. Подозреваю — воровство. Все знали. Все молчали. Дорохов — не промолчал. Но почему — тихо? Почему не через ОБХСС, не через партком, не по уставу? Потому что — не хотел шума. Или — потому что сам замешан? (Прежний Дорохов — был в курсе? Был в доле? Выяснить не у кого — Жарков молчит, Дорохов — «забыл».)

По Фролову — решение правильное. Парень честный, непьющий. Мать — хорошая женщина. Но назначение — единоличное. Дорохов извинился. Спокойно, без сопротивления. Прежний Дорохов — послал бы. Этот — извинился. И предложил провести через партбюро. Грамотно. Слишком грамотно для человека, который неделю назад пил с мужиками и считал партбюро — формальностью.