Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Тамара открыла дверь. Крепкая, домовитая, круглолицая — стандартная русская женщина, на которой держится дом, муж, дети и половина деревни. Руки — в муке (пироги — угадал).

— Палваслич! — обрадовалась. — Ну заходи, заходи! Вань, к тебе председатель!

Из глубины дома — голос Кузьмича:

— Слышу. Не глухой.

Прошёл в кухню. Кухня Кузьмичей — образцовая. Занавески — белые, накрахмаленные (у Нины — тоже, но у Нины — одиночество, а у Тамары — порядок как стиль жизни). Печка — побелена. Стол — накрыт клеёнкой в цветочек. На стене — грамоты (три — «За трудовые успехи», одна — «Лучший механизатор района, 1971 год»). Фотография: молодой парень в военной форме, улыбается — Андрей, сын, девятнадцать лет, в армии. Где-то на Дальнем Востоке. Пока — не в Афгане. Я знал, что через год — Афганистан. Знал — и молчал.

Кузьмич сидел за столом. Без шапки-ушанки — дома, можно. Усы — пышные, подстриженные (воскресенье было вчера). В рубашке — фланелевой, клетчатой, домашней. Руки — на столе, огромные, как лопаты, с навечно въевшейся землёй.

— Садись, Палваслич, — сказал он. — Тамара, чаю.

— Уже, — Тамара поставила на стол чайник, три чашки (себе — тоже, и это было правильно: Тамара — не «обслуга», а участник) и тарелку пирогов. Пироги — с капустой, золотистые, горячие, пахнущие так, что у меня свело желудок.

— Иван Михалыч, — начал я, когда чай был налит и первый пирог — надкушен (отличный пирог, Тамара — мастер), — я хочу поговорить о посевной.

— До посевной — два месяца, — Кузьмич отхлебнул чай. — Рано.

— Не рано. В самый раз.

Он посмотрел на меня. Внимательно, из-под бровей — привычка бригадира: слушать, оценивать, не торопиться.

— Ну, говори.

— Иван Михалыч, я хочу попробовать новую систему. Не на весь колхоз — на одну бригаду. Твою.

— Мою? — усы дрогнули. — И что за система?

Я достал из папки три листа. Первый — схема. Второй — расчёт. Третий — газетные вырезки.

— Суть, — сказал я, — простая. Твоя бригада — двенадцать человек — получает участок. Триста гектаров. Четвёртый и пятый поля — чернозём, лучшая земля в колхозе. Семена, горючку, удобрения — я обеспечиваю. Нормы — вот, — я показал расчёт Крюкова, — по науке, не по разнарядке. Работаете сами — как считаете нужным. Сами решаете, когда пахать, когда сеять, как обрабатывать. Без указаний сверху. План — сдаёте колхозу: восемнадцать центнеров с гектара, как обычно. Всё, что сверх плана, — делится: семьдесят процентов — бригаде, тридцать — колхозу.

Тишина. Кузьмич смотрел на расчёт. На схему. На меня. Снова на расчёт. Тамара — стояла у печки, не садилась, слушала.

— Палваслич, — сказал Кузьмич медленно, — это ж… это ж частная лавочка получается.

— Нет, — сказал я. — Это — соцсоревнование. Между бригадами. Вот, — я положил на стол газетные вырезки. — «Правда», двадцать третье января — статья про опыт бригадного метода на Кубани. «Сельская жизнь», шестое февраля — эксперименты в Прибалтике. «Курская правда», десятое февраля — передовой опыт Медвенского района. Это не я придумал, Иван Михалыч. Это — курс партии. Инициатива снизу, поддержанная сверху.

Кузьмич взял вырезку из «Правды». Прочитал — медленно, шевеля усами. Положил. Взял вторую. Прочитал. Положил. Третью — не стал.

— Курс партии, — повторил он. Без иронии — с осторожностью. — Ну-ну.

— Иван Михалыч, — сказал я, — давай по-честному. Сейчас — как работает? План — спускают сверху. Нормы — одинаковые на все поля. Работаешь хорошо — получаешь девяносто рублей. Работаешь плохо — получаешь девяносто рублей. Какая разница?

— Никакой, — согласился он. Честно. — Никакой разницы. Дед так говорил: «Работай не работай — всё одно.»

— Вот. А теперь — разница есть. Если твоя бригада даст не восемнадцать, а двадцать четыре центнера — а я считаю, что даст, Крюков считает, — то шесть центнеров сверх плана с трёхсот гектаров — это сто восемьдесят тонн зерна. По закупочной цене — тысяч на пятнадцать рублей. Семьдесят процентов бригаде — десять с половиной тысяч. На двенадцать человек — по восемьсот семьдесят рублей каждому. Сверх зарплаты. За сезон.

Кузьмич молчал. Но я видел — считает. Восемьсот семьдесят рублей — это почти десять месячных зарплат колхозника. Это — мотоцикл. Это — телевизор. Это — «Жигули» (подержанные, но «Жигули»). Для деревни, где люди живут от зарплаты до зарплаты и главный финансовый инструмент — огород, — восемьсот семьдесят рублей — это другая жизнь.

— А ежели не выйдет? — спросил Кузьмич. Главный вопрос. Вопрос человека, которого жизнь научила: обещают — много, дают — мало. — Ежели двадцать четыре не будет? Ежели — те же восемнадцать?

— Тогда — те же восемнадцать, — сказал я. — Те же девяносто рублей. Ничего не теряешь. Но — не получаешь. А если меньше восемнадцати — то убыток на мне. Не на бригаде.

— На тебе?

— На мне. Лично. Бригада получит зарплату в любом случае. Риск — мой.

Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Под усами — работала мысль, медленная, основательная, как трактор на первой передаче.

Из-за печки — голос Тамары. Негромкий, но чёткий:

— Вань, а чего ты теряешь-то?

Кузьмич повернулся к жене. Тамара стояла, скрестив руки на груди — крепкие руки, в муке, — и смотрела на мужа с тем выражением, которое бывает у женщин, когда они знают ответ раньше, чем мужчина задаёт вопрос.

— Теряешь — ничего, — продолжила она. — Выигрываешь — может, много. Андрейке на свадьбу — как раз бы. Люба — внуков скоро привезёт, им кроватку нужно. А ты сидишь и думаешь.

Кузьмич посмотрел на жену. Потом — на меня. Потом — на фотографию Андрея на стене.

— Ладно, председатель, — сказал он. — Попробуем. Но — если что, я тебе говорил.

— Говорил, — согласился я. — Записано.

Он не улыбнулся. Кузьмич не улыбался, когда принимал решения. Он — кивнул. Тот самый кивок, который я научился читать у Толика: медленный, тяжёлый — «сделаю».

Тамара поставила на стол ещё пирогов. Чай — долила. И — села. Впервые за разговор — села. Потому что решение было принято, и теперь можно было просто — чай и пироги.

Я ел пироги Тамары и думал: в каждой реформе есть момент, когда всё зависит от одного человека. Не от документов, не от расчётов, не от газетных вырезок — от человека. Кузьмич — этот человек. Если он скажет мужикам «делаем» — они сделают. Не потому что он начальник — потому что он Кузьмич. Тридцать лет за штурвалом, борозда — «как по ниточке», авторитет — заработанный потом и землёй. Когда Кузьмич говорит — мужики слушают.

И Кузьмич сказал «попробуем». Не «да» — «попробуем». Но для Кузьмича «попробуем» — это «да». Потому что Кузьмич не пробует — Кузьмич делает.

Двадцатого февраля — общеколхозное собрание.

Клуб. Тот самый зал, где на Новом году были столы, ёлка и Мишкина гирлянда. Теперь — стулья рядами, стол президиума (красная скатерть, графин с водой), и — люди. Сто пятьдесят человек. Не все — часть на дежурствах, часть — болеет, часть — не пришла (собрания — не праздники, энтузиазма не вызывают). Но сто пятьдесят — это больше половины работающих, и для колхозного собрания — хорошая явка.

В президиуме — я, Нина Степановна, Крюков. Нина — по правую руку (я предложил, она согласилась — тактический реверанс). Крюков — по левую (он будет докладывать агрономическую часть, и я видел, как он нервничает: руки дрожат, очки — поправляет каждые тридцать секунд).

Зал — шум, кашель, скрип стульев, запах табака и тулупов. Лица — знакомые (три месяца — и я уже знал почти всех): Антонина — в первом ряду, руки сложены на груди (слушает, оценивает). Кузьмич — в третьем, с мужиками из бригады (кивнул мне — коротко). Семёныч — у стены, стоит (сидеть не любит). Зинаида Фёдоровна — с блокнотом (ведёт протокол). Люся-секретарь — рядом, подготовила бумаги. Лёха Фролов — в заднем ряду, красный (ему бы на склад, а не на собрания, но — положено). Тётя Маруся — в центре, среди доярок, громко шёпотом обсуждает что-то (вероятно — «зачем собрали»).

— Товарищи, — начал я.