41ый год (СИ) - Егоренков Виталий

Некоторые из освобожденных красноармейцев метнулись к погибшим немцам чтобы завладеть их оружием и вступить в бой. К сожалению, они быстро погибали.

Вытащить этот тяжелый бой помог снайпер Вася Алексеев, который со своей позиции на елке в режиме Робин гуда отстреливал уцелевших фрицев, и моя способность к воскрешению.

Прилетевшая рядом граната, нашпиговала меня десятком осколков и отправила в нематериальное призрачное состояние.

На несколько секунд я застыл над сражением, отмечая расположение немцев и ища наиболее подходящую точку возрождения, затем скомандовал:

— Голос, возрождай скорее. Вон там.

Толи Архитекторы доработали технологию возрождения, толи я попривык к боли, но крючило меня всего пару секунд. Потом тоже было некоторое время больно, но уже терпимо, не мешало воевать.

Я бросил сразу обе гранаты из стартового комплекта и открыл огонь.

Неожиданное открытие второго фронта с тыла ошеломило противника.

— Рус, не стреляй. Мы сдаваться. — закричал кто-то на ломаном русском.

— Бросайте оружие и останетесь живы, — ответил я. — Встать, хенде хох, Гитлер капут.

Семеро немцев дождались прекращения огня и поднялись на ноги, подняв руки над головой.

Вид у них был растерянный и испуганный. Неожиданное превращение из победителей и белокурых сверхчеловеков в проигравших ошеломило этих бравых камрадов.

Раздалось несколько голосов:

— Расстрелять надо фашистскую сволочь, стереть с лица земли, отомстить за наших.

При чем лезли в неуловимые мстители, разумеется, те товарищи красноармейцы, что бою участия не принимали, храбро схоронившись в овраге.

— Отставить, разговорчики! Раненых и убитых быстро тащим в лес, оружие и немецкие мешки тоже прихватываем. Соколовский, ко мне.

— Тащ старшина, Соколовский… — отозвался судя по акценту сержант Бердыев. — Того…

— Что того? — машинально уточнил я, а сердце екнуло.

— Приказал долго жить, — ответил сержант из братской республики. — Он с вами рядышком лежал, прилетела граната, его насмерть, а вы там… оказались.

— Тогда ты, Бердыев, давай ко мне.

Низкорослый с хитрым прищуром раскосых глаз сержант притопал ко мне поближе.

— Бери пятерых бойцов, немцев тщательно вяжите и глаз с них не спускайте. — велел я.

— Их бы того, тащ старшина, — замялся Бердыев.

— Я слово давал советского командира, командира Красной армии, — сердито отрезал я. — Сделаем как раньше с пленными поступали.

— Ясно, тащ старшина, значит, ранение в руку, перевязать, дать жратвы на сутки, — ответил сын солнечного советского Туркменистана. — Сделаем.

И шустро почесал к своим уцелевшим в этой мясорубке солдатам.

Я же держа на прицеле сдавшихся фрицев несколькими словами прояснил им их дальнейшую судьбу.

Немцы переглянулись и наперебой начали благодарить.

— Vielen Dank, Herr Offizier (спасибо большое господин офицер).Когда вернулся Бердыев с партизанами и уцелевшим отрядным санитаром, я пошел осматривать поле боя и трофеи.Из нашей неполной тридцатки уцелело четырнадцать и трое получили сильные ранения, увы не совместимые с бегом по пересеченной местности.Из освобожденных пленных вообще полегло больше сотни, многие получили ранения, слава Богу, не тяжелые.

Я выделил из пополнения двух десятков сержантов (немцы теперь начали отделять командиров от рядовых бойцов, опасаясь бунтов и расцвета партизанской деятельности в своем тылу), разделил между ними уцелевших бойцов и повторил команды:

— Оружие и боеприпасы, вещмешки фрицев собрать, раненых и убитых, своих и фрицев несем в лес на две сотни метров. После чего зачищаем дорогу вплоть до гильз.

Товарищи бойцы, вы теперь становитесь партизанами. А потому, удары по врагу только из засады и только по приказу.

Наиболее бойкие сержанты из нового пополнения Иванов, Начкепия и Борзенко получили задание со своими отделениями патрулировать дорогу в обоих направлениях. К ним я распределил солдат, которые на мой взгляд были меньше остальных подавлены поражениями и пленом и готовы дальше воевать. Подавляющему большинству освобожденных военнопленных требовался отдых хотя бы на пару суток и хорошее трехразовое питание чтобы прийти в себя.

Мы еле-еле успели убрать наиболее заметные следы побоища и свалить в лес прежде чем появилась большая танковая колонна движущаяся на восток.

Я внимательно смотрел на освобожденных бойцов и запоминал кто из них стискивает кулаки от бессильной злобы и ярости, от невозможности ударить по врагу, а кто испуганно и беспомощно моргает, глядя на грохочущую лязгающую мощь немецкой военной машины.

После перекуса трофейной тушенкой все мы по очереди рыли могилы для погибших товарищей (лопат было мало, а красноармейцев, получивших свое, больше сотни), в течение этой крайне неприятной процедуры к сержанту Бердыеву постоянно подходили пылающие яростью бойцы и сердито требовали прикончить пленных фрицев.

Когда туркмен, закипающий от бешенства, в жесткой форме послал уже седьмую или восьмую группу товарищей, я толкнул речь:

— Товарищи красноармейцы, прошу минуту вашего внимания. Я тут краем уха услышал про гениальное предложение расстрелять пленных немцев. Хочу напомнить, что все вы только что из плена. И если бы не гуманизм фашистов, то все вы сейчас лежали бы в земле в мертвом виде. Так неужели мы окажемся зверьми гуже гитлеровцев?

Красноармейцы стали смущенно и недоуменно переглядываться. Особенно те кто громко требовал прикончить «фашистскую мразь».

Из толпы кто-то спросил растерянно:

— Так мы что их с собой по лесам таскать будем? Или отпустим?

— Ни то, ни другое. Мы партизаны — лесные волки, должны бегать быстро и налегке, немцы будут обузой. Поэтому пленных отпустим, но не просто так. Каждому сначала прострелим правую руку чтобы не было возможности снова встать в строй в скором времени, перевяжем, дадим пайку на день и отпустим в десяти километрах от дороги. Пока они выйдут к своим, пока дадут показания военной полиции, нас уже след простынет.

Товарищи сержанты, прошу отойти со мной в сторону на совещание.

Мы сели на поляне, я пустил по кругу бутылку трофейного шнапса, рассказал про наши партизанские подвиги, удачи и провалы, затем предложил младшему командному составу спрогнозировать момент, когда под нами здесь начнет гореть земля под ногами.

Первым высказался Иванов, оказавшийся для нашего партизанского отряда небольшим кладом, так как на момент попадания в плен числился в 20- армии, а точнее в дивизионной разведке 153 стрелковой дивизии.

Ловкий и сильный как рысь, сибиряк, он соображал очень быстро:

— Если вы уже успели хлопнуть транспорт с питанием, товарищ старшина, помимо нашего освобождения, то немцы вышлют отряды СС уже к вечеру. Пока мы были в плену, я слышал как наши конвоиры обсуждали обстановку на захваченных фрицами территориях. В отличие от Прибалтики и Украины вся Белоруссия в огне партизанской войны. Многие населенные пункты и районы немцы вообще не контролируют. Немецкое командование двинуло аж две дивизии СС на уничтожение партизан, но пока без особого успеха. Несколько отрядов фрицы обнаружили и даже разбили, но большинство партизан прячется по лесам, ускользает от крупных отрядов противника и наносит неожиданные удары. Фашисты очень злые, потому что на центральном направлении их наступление сильно забуксовало. Как сказал унтерштурмфюрер Вольцке, командовавший охраной: Гудериан величайший танковый гений, но без горючего и снарядов даже он ничего не может поделать с комиссарами, особенно если те дерутся как черти.

Сколько у нас есть оружия?

— Примерно сто двадцать стволов, — ответил я, прикинув наши запасы на начало схватки плюс трофеи.

— На три сотни человек явно маловато, а есть где еще добыть? — спросил он озабоченно.

Тут вмешался грузин Начкепия. Пару глотков шнапса добавили ему хорошего настроения и уверенности в себе:

— Эй, генацвали, тут вокруг везде оружие кучами валяется, куда не ткни.