Инженер Петра Великого 13 (СИ) - Гросов Виктор

— А вот ты где, усопший! — Светлейший прогремел басом так, что пламя свечи метнулось в сторону. — Зарылся, как крот. А там, снаружи, история вершится!

Единственный свободный ящик жалобно скрипнул, принимая на себя вес герцога Ижорского. Меншиков по-хозяйски оглядел чертежи:

— Всё колдуешь, чернокнижник? Новые адовы машины сочиняешь?

— Мысли в порядок привожу, Александр Данилович, — буркнул я, незаметно сдвигая лист поверх самого откровенного эскиза «Горыныча». — Что в миру?

— А в миру, Петр Алексеевич, всё как по нотам! — Меншиков сиял. Попав в родную стихию — в эпицентр интриг и дележа власти, — он расцвел. — Во-первых, пожар потушили. Дворец подкоптили знатно, но стены стоят. Государь занял покои самого Людовика. Говорят, дрыхнет на его кровати прямо в ботфортах. Французы в культурном шоке.

Он хохотнул, откупоривая принесенную флягу.

— Во-вторых, армию из города вывели в предместья. Парижане выдохнули. А то наши орлы уже начали девок щупать да по винным погребам инспекции проводить. — Вино густо плеснуло в походный кубок. — Но самое сладкое — это попы. Вчера имел с ними душевную беседу. Явились сами, всем синодом, кардинал во главе. Бледные, трясутся, в глаза заглядывают. Я-то ждал торга, упрямства, а они — шелковые.

Меншиков сделал театральную паузу, смакуя момент.

— Три аргумента их добили. Первое: твоя «смерть». Ты им костью в горле был, главным еретиком. Нет еретика — можно и мировую подписывать. Второе: Государь прозрачно намекнул, что в память о любимом друге сотрет Париж в пыль, если они заартачатся. Ну и третье… Пока мы беседовали, Черкасский устроил им «знамение». Три «Катрины» битый час висели над Нотр-Дамом. В полной тишине. Кардинала едва кондратий не хватил.

Кубок с грохотом опустился на стол.

— Итог: «священная война» сдулась. Готовим коронацию нашего Жана. Всё как по маслу.

Договорить он не успел. Брезент входа бесшумно качнулся, и в шатер тенью скользнул Ушаков. Лицо непроницаемое, в руках — тонкая папка.

— Что там, Андрей Иванович? — Меншиков нахмурился.

— Решение проблемы, ваше сиятельство. — Голос Ушакова, как всегда, напоминал шелест сухих листьев. — Доклад по свидетелям.

Я напрягся. Речь шла о французах, захваченных Орловым. Ушаков раскрыл папку.

— Минувшей ночью, — начал он монотонно, — весь контингент пленных, удерживаемый группой Орлова, скоропостижно скончался.

Брови Меншикова поползли вверх.

— Как это — скончались? Все разом? С чего бы?

— Острое пищевое отравление, — не моргнув, отрапортовал глава Тайной канцелярии.

— Что⁈ — Табурет с грохотом отлетел в сторону. Я вскочил, нависая над столом. — Какого, к дьяволу, отравления⁈ Был приказ: изолировать! Не трогать!

Ушаков даже не шелохнулся. Бесцветные глаза смотрели сквозь меня, не выражая ни вины, ни сожаления. Только холодный, стерильный функционализм.

— Они владели критически важными сведениями. Они видели бойню в Версале. И они видели вас живым. Оставлять их — значит, подложить тлеющий фитиль под пороховой погреб. Мертвые молчат надежнее.

Ярость накатила горячей волной. Не ожидал я такого, не ожидал…

— Ты кто такой, чтобы ревизировать мои приказы⁈ — рявкнул я. — Это мои пленные! Мои! По законам войны они находились под моим протекторатом!

— Вы мертвы, генерал, — парировал он со спокойствием могильщика. — Я счел уровень риска неприемлемым.

— Риск⁈ — Я шагнул к нему, сжимая кулаки, но путь преградил Меншиков.

— Тихо, Петр, тихо. — Герцог уперся ладонью мне в грудь, сдерживая напор. — Остынь.

Я грубо оттолкнул его руку.

— Я собирался их допросить! Вытянуть заказчика! Капитан Д’Эссо… он был ключом ко всей схеме!

— Капитан Д’Эссо жив, — так же невозмутимо сообщил Ушаков. — Ценный носитель. Единственный козырь. Сейчас он изолирован. Под моим личным контролем. Остальные являлись лишними.

От его спокойствия по спине пополз ледяной озноб. Ушаков действовал в рамках своей, людоедской логики. Я сам создал этого монстра, сам прописал ему алгоритмы. И теперь машина работала.

Заставив себя выдохнуть, я заговорил.

— Андрей Иванович. Заруби себе на носу. Ты — инструмент. А музыкант здесь я. Еще один акт самодеятельности — и я спишу тебя. Любые решения по ликвидации теперь визируются только мной. Ты меня услышал?

Секунду он изучал меня своим рыбьим взглядом. Затем едва заметно кивнул.

— Услышал.

Ушаков развернулся на каблуках и растворился в сумерках так же бесшумно, как и появился.

Ноги подкосились, и я тяжело опустился на ящик, обхватив голову руками. Я хотел создать контролируемый хаос, а получил систему, которая начинала жить по собственным жестоким законам. И, черт возьми, это пугало.

Визитеры исчезли, оставив меня наедине с новостями.

Запущенная мной политическая машина набрала обороты и теперь молотила. Де Торси, превращаясь из марионетки в самостоятельную фигуру, готовил поход на Реймс — к источнику божественной легитимности и священному елею. Пётр, виртуозно исполняя партию скорбящего, но могущественного союзника, утверждался в роли серого кардинала Европы. План работал. Однако триумф горчил. На душе осел осадок.

Ушаков. Без приказа, по собственной инициативе, руководствуясь стерильной, извращенной логикой госбезопасности. Вместо изоляции — ликвидация. Вместо сохранения свидетелей — списание в утиль, за исключением единственного, ключевого актива. И самое страшное — он был прав. Жестоко, бесчеловечно, но с точки зрения сохранения тайны — математически верно. Мертвые не болтают.

Я сам сконструировал этого цепного пса, сам выдрессировал и спустил с поводка. Глупо теперь сетовать, что волкодав перегрыз глотку не по команде, а повинуясь инстинкту охраны территории.

Выбравшись из шатра, я с жадностью глотнул сырого воздуха. Утро быстро вымывало из головы остатки ночного кошмара. Лагерь уже сменил ритм. Осадное напряжение и липкий страх растворились без следа, уступив место деловитой армейской рутине. Французы, присягнувшие «королю Жану», остервенело драили мундиры и начищали амуницию перед броском на Реймс. Мои преображенцы, вальяжные, как и положено хозяевам положения, несли караулы, лениво переругиваясь с местными маркитантками. Все были при деле. Все, кроме меня.

Отойдя от штаба, я бросил взгляд на Версаль. Почерневший, изувеченный пожаром остов больше не внушал трепета. Не дворец, не символ величия — просто объект. Грандиозная инженерная задача.

Взгляд уперся в рухнувшую кровлю. Никакой трагедии — чистая проблема сопромата. Мозг, изголодавшийся по конструктиву, мгновенно вцепился в задачу. Деревянные стропила, обожаемые местными мастерами? Чушь. Сгорят при следующем же бунте, как спички. Нужны металлические фермы. Легкие, прочные, негорючие. В воображении уже выстраивалась схема креплений, подбиралось сечение профиля, прорабатывалась логистика доставки из Игнатовского. А может, развернуть прокат прямо здесь, под боком у Лувра?

Ниже, в парке, превращенном тысячами сапог в грязное месиво, умирала знаменитая система фонтанов. Но за разрухой проступала возможность. Их насосы, приводимые в движение лошадьми и водяными колесами, — верх примитивизма и чудовищной неэффективности. Заменить. Поставить компактные паровые машины высокого давления. Вспомнилось обещание, данное Петру перед штурмом: Петергоф. Каскады, бьющие выше колоколен. Да, это будет грандиозно.

Внутри словно перещелкнуло реле. Генерал Смирнов — стратег, убийца, интриган — устало отступил в тень. На авансцену вышел инженер. Созидатель. Я наконец-то вернулся к сути. Забытое, пьянящее чувство: думать не о том, как эффективно утилизировать живую силу противника, а о том, как создать нечто полезное, красивое и долговечное.

Мысли сменили вектор. Война ушла, уступив место дому. Игнатовское. Господи, как же не хватало этого запаха — смеси раскаленного металла, угольной пыли и машинного масла, въевшейся в стены, в одежду, в поры кожи. Не хватало гула цехов, ритмичного грохота парового молота, звучащего слаще любой итальянской оперы.