Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина

Я протянул руку, и Еремей, хмыкнувши, отсыпал конфет.

— И ты держи, бестолочь, — сказал он. — В общем, завтра всё и скажет. Она подумывала забрать вас, чтоб на обед. Аккурат и будет время.

— А если Ворона убрать попробуют?

— Могут, — подумав, согласился Еремей. — Вопрос, конечно, хороший. И сложный. Только не так это просто.

— Почему? Пошлют кого и…

— И что? — Еремей хитро прищурился. — Вот смотрит, случись твоему Ворону вдруг помереть, то что будет?

— Что?

— А вот тут зависит от того, как он помер. Коль у себя в постели тихонько, то доктора позовут, целителя, чтоб установил, что человек — покойник, а не спит глубоким сном.

— А! точно! — Метелька сидел рядом. — Мне бабка сказывала, что не у нас, а в соседней вёске, у дальней сродственницы её кумы невестка была, которая одного дня не проснулася. Вот прям раз и всё! Её и трясли, и водой колодезной поливали, и волос собачий перед носом палили.

— А волос зачем? — мне стало интересно.

Главное, как у него получается? О серьёзном деле говорим вроде бы, а тут он со своей бабкой. И я слушать готов.

— Так, первейшее дело, чтоб из этого… обморока! Вот. Но ничего. И решили, что помёрла. Молодая-то молодая, но оно ж по-всякому бывает, — сказал Метелька важно. — Значится, похороны готовить надо. Уж родня и расстаралась. И батюшку покликали, и плакальщиц. Небедные люди были. На поминки блинов напекли прям горы…

Еремей фыркнул, но перебивать не стал.

— После-то отпевания понесли её на кладбище и в могилу поклали. А время-то аккурат наперед зимы было. И землица подмёрзла, стало быть. Но положили, стали засыпать. А она как вскочит! Как завопит! Мол, что вы творите, ироды сущие!

— Тише, — попросил Еремей, потому что Метелька и вправду вскочил и заорал.

— А, да… звиняйте. Ну и живою оказалась. Её там прямо на месте вилами едва и не того… но батюшка не дозволил. Перекрестил, потом ещё молитву прочёл. Ну и ей велел, само собою. Она тоже, значит, прочла. А раз так, то и не нежить. Вот оно как бывает-то! Я после ещё долго спать боялся. Ну, вдруг да усну и похоронят так от? Если летом? Летом земля тёплая, закопают и не моргнут даже.

С его бабкой странно, что он только спать боялся.

— Вот поэтому и позовут целителя, который точно установит, что человек умер, — пояснил Еремей, потрепавши Метельку по макушке. — А если хороший целитель, то скажет и от чего умер. И что с ним не так.

По тому, что я видел, с Вороном многое было не так. Но заметит ли это целитель? Насколько его странная способность и тварь внутри изменили Ворона физически?

И знают ли те, кто это с ним сделал, об этих изменениях?

Нет, я бы на их месте не стал рисковать. Кроме того… допустим, уберут они Ворона, а тварь? Твари живучи. И мёртвое тело для них подходит не хуже живого. А ну как она натянет на себя человечью шкурку и пойдёт веселиться? А это точно ЧП, которое не обойдётся без пристального внимания и со стороны властей, и со стороны Синода.

— А если… скажем… несчастный случай какой-нибудь? Такой, чтоб от тела только кости и остались? — предположил я. — Хотя… такое тоже устроить непросто.

В голову ничего этакого не приходит.

Каравайцев шёл, споткнулся и упал в бак с кислотой, случайно закопанный на тропинке?

Опрокинул на себя канистру керосину и решил покурить?

Начал ваять в школьной лаборатории динамит да подорвался? Варианты один другого веселей… автокатастрофа? Он, если не дурак, за территорию школы носа не высунет. А здесь какие катастрофы?

Убийство? Скажем, какой-нибудь революционер-террорист объявит его врагом народа и приговорит? И расстреляет красиво на глазах шокированной публики? Заодно объявив, за что, чтоб вопросов не возникло.

Нет.

Тогда тем паче не избежать ни расследования, ни вскрытия. И вопрос с тварью и телом никуда не денется. Разве что пули будут особые, но вновь же, вскрытие.

Исследования.

Тогда что?

Тихое исчезновение?

А это вариант.

— А если он не умрёт, а просто вдруг уедет. Оставит записку там, что, мол, заболела кошка любимой троюродной тётки? И надо тетушку поддержать? Или что-то вроде? Вещи заберет и… с точки зрения репутации, конечно, нехорошо, но и только. В дело поставят чёрную метку, в школы приличные преподавать не позовут.

На что Ворону и его подельникам плевать.

— Возможно, — подумав, согласился Еремей. — Если так-то… в жандармерию заявление написать могут. В теории.

На практике вряд ли кто станет возиться, потому что власти тут не любят. Хотя их нигде не любят. Да и вообще, гимназия элитная, известная в Петербурге. Надо оно им, шум поднимать? Уехал и уехал. А заявление напиши, так и жандармы наведываться станут. Вопросы задавать. И глядишь, не только Каравайцева касающиеся. А там слухи поползут.

Сплетни.

— Тогда за ним надо приглядывать. Чтоб не исчез ненароком.

— Пригляжу, — пообещал Еремей. — Мне тут вон место охранника предложили. Заодно уж.

— Так есть же сторож.

— Он один. Второго уж давно ищут, но оклад небольшой. А я вот буду на совмещении, — сказал Еремей важно и хрустнул карамелькой. — И за вами пригляжу, и за Вороном, и за заведением этим.

Он оглянулся на здание школы, что возвышалось за нашими спинами. И как-то иначе, с беспокойством что ли, спросил:

— Вас тут не обижают?

— Нас? Да нет… кто ж нас обидит-то?

— И вправду. Что это я. Но если бы вдруг…

— Заступился бы? — с надеждой спросил Метелька.

— Уши бы оборвал, — Еремей убил надежду на корню. — Потому как получается, что зря я вам столько учил, коли всякие тут обидеть могут.

Аргумент, однако.

Глава 14

Глава 14

Сегодня мой день рожденья. Мне исполнилось 15 лет. В гимназию шёл с неохотой. Первый урок немецкий, у немца я получил 5. Василий Филатович баллов не ставил. По истории никого не спрашивали. Григория Хрисанфовича Херсонского, «Тенорка», мы обманули, сказавши, что ничего не задано. Между тем как была задана формула пятнадцатиугольника. Он стал объяснять далее о площадях. За его объяснением можно было заснуть, хотя он объяснял отлично.

Дневник гимназиста

Людей в гимназии нынче было много. В распахнутые ворота тянулась вереница родителей. Разряженные, каждая на свой вкус, дамы. Солидные господа, вежливо раскланивавшиеся друг с другом. Слуги с корзинами и корзинками. Кто-то даже чемодан нёс.

— Так родительский день, — сказал Орлов ещё утром, когда нам подали не просто завтрак, но праздничный. Праздничность заключалась в ассортименте ягодных киселей и французских булках, заменивших привычные куличи. — Его аккурат в конце августа устраивают. Вот и приезжают все, кому охота. Или приходят.

Булочку он, усвоивши Метелькину науку с подобающей аристократу лёгкостью, спёр. И теперь отщипывал по кусочку, кидая в рот. При этом выражение на физии его было мечтательно-отстранённым.

И одеться нам было велено парадно.

Оделись.

На Орлове однобортный военного кроя китель из тёмно-синего сукна сидел, как влитой. Про Шувалова и говорить нечего. Он вообще по ощущениям в этом кителе на свет и появился. Вот прям как есть, в нынешнем возрасте. И шитьё золотое, и пуговицы сияющие не казались чем-то избыточным.

Я же чувствовал себя ряженым.

И китель в плечах поджимал.

И пуговицы бесили. И фуражка эта, с кокардой на уши давила. И вообще у меня на сегодня другие планы имелись. А я вот стою, пялюсь на пёструю толпу и думаю, чего делать-то и куда податься.

— Никитушка! — взвизгнула пухлая женщина в бледно-зеленом балахоне, перевязанном пояском. На покатых плечах возлежала жёлтая шаль, концы которой спускались ниже колен. — Никитушка, мне сказали, но я не верила! Как любящий отец…

Лицо у Орлова вытянулось. И булку он едва не выронил.

— … может быть так жесток со своим сыном! — Никиту сгребли и обняли, да так, что он сипло выдохнул. — Но ты тут! Я немедленно поговорю с ним, потому как это недопустимо, чтобы при живых родителях дитя страдало на пансионе.