Наставникъ 1 (СИ) - Старый Денис

С той лишь разницей, что лезвие ножа все так же было прижато к его горлу.

Массивная тяжелая дверь не сразу поддалась. То ли в этом времени алкоголики помощнее, то ли это, наоборот, такая защита от них. Сумел открыть дверь? Еще не достаточно пьян? Проходи в алкоголический рай.

Да — рай для пьяниц. Ибо в нос тут же ударили сивушные масла. Трезвенник сюда придет, и тот вмиг опьянеет, не выпивая.

Что ж, у меня был заложник, а значит, преимущество. Вот только оно временное, если меня вынудят его убить, я тут же этого преимущества лишусь. Что ж, посмотрим, как пойдёт разговор.

Осмотрелся. Трактир был почти пуст, если не считать нескольких уже знакомых мне лиц, сидевших за столиками неподалёку. Подобные обстоятельства говорили о многом. Не уверен, что у каждого бандита среднего пошиба хватило бы власти — или денег — чтобы закрыть заведение, как говорили в моем веке, на спецобслуживание.

Далеко не всякий бандит решится превратить это место во временное пристанище для уголовников, притом что оно находится всего в двухстах метрах от полицейской управы. Может, околотные и тут сейчас сидят?

Меня жгли взглядами. Сперва один бандит обернулся, вальяжно, как хозяин положения. Застыл, выпучил глаза. Постучал по плечу моему знакомому. Да чего уж там… Почти другу… Не дай Бог.

Секач-Сиплый не сразу повернулся. Наверное, посчитал, что так вот, спиной, и будет меня встречать. Что я не достоин его скотского внимания. Но все же развернулся и…

— Ты? Сука! — вызверился Сиплый-Секач.

Он было дернулся, но я крепче прижал нож к горлу своей жертвы.

— Секач, не надо. Он же порешит меня, — жалостливым голосом сказал бандит.

— Ты не жилец, — просипел Секач, всё ещё сверля меня взглядом.

— Кто знает… Но если что, то и тебя забрать успел бы. Ножик острый, — сказал я. — Где твой хозяин?

— Дождешься, если господин Самойлов так решит. И кабы слово хозяина не останавливало меня, я бы тебе глотку уже перегрыз, — прорычал Сиплый.

— Стол погрызи, если зубки режутся, — ответил я. — Ну или подожди, когда хозяин косточку бросит.

Он тут же дернулся было в мою сторону.

— А ну сидеть! — прошипел я, плотнее прижимая нож к горлу бандита.

— Ай жа… погубит меня! — взмолился тот.

И был столь убедительным, что мужик со шрамом и сиплым голосом отказался от своих намерений.

Вскоре появилось главное действующее лицо. Несложно было понять, кто из трёх пришедших — Самойлов. Во-первых, при его появлении внутри меня передёрнуло: эмоции предшественника пытались вырваться наружу. Я их держал на стальном тросе.

Во-вторых, перед ним все лебезили. Даже два громилы — из которых я видел лишь одного — чуть ли не заглядывали хозяину в рот, как собаки, когда хозяин ест что-то вкусное. Если Сиплого я бы назвал таксой, маленькой собачонкой, но которая все же может укусить чувствительно, то сопровождающие Самойлова походили на бультерьеров: тупые, но со смертельной хваткой. Я бы для антуража еще нацепил бы этим ухарям шипованные ошейники. И… намордники.

— Ты почему людей моих обижаешь? — после некоторой паузы, в течение которой мы изучали друг друга, спросил Самойлов. — Отпусти Петрушку. Я убивать тебя не стану… Сейчас…

Два бультерьера хихикнули. Понравилась питомцам шутка хозяина. Не удивился бы, если б Самойлов достал сахарок и вложил его в пасть каждого из хохотунов.

Мол, хорошо стараетесь.

— Ну так чего обижаешь людей? А на вид, так и грамотный, — сказал Самойлов.

Но было видно, что он растерялся. Играет в такого Крестного отца, дона Корлеоне. А сам же явно несколько иного типажа. Или я ошибаюсь? Впрочем, не стоит обманываться. Передо мной враг, а шансы врагу можно давать, только когда твоя нога плотно стоит на горле побежденного противника.

— Да, виноват, что обидел твоих людей, — сказал я.

Самойлов уже успел победно ухмыльнуться, я же ударил кулаком своего заложника, что попытался удрать. Сильно зарядил в ребра, пусть и без замаха. Бультерьеры дернулись, но поднятая в притворно небрежном жесте рука Самойлова остановила порыв бандитов.

Я же, словно бы и ничего не произошло, решил продолжить разговор. Молчание больше нагнетает ситуацию, чем даже резкие слова.

Мафия так мафия. Экранизируем. Вот сейчас будто играет зловещая музыка, и скоро начнется резня. А мне, как главному герою, надо её предотвратить и усмирить врага.

— Виноват, что детей ваших обидел. Но вы больше деток не подсылайте. И… предпочитаю говорить в уважительном тоне или не говорить вовсе, — сказал я.

Лицо Самойлова сперва было серьёзным, но потом он посмотрел на своих громил, отдельно заострил внимание на сиплом и рассмеялся.

— И давно ты таким смелым стал, Дьячков? — отсмеявшись, спросил он.

— А мы с вами, господин хороший, на брудершафт не пили, чтобы вы мне тыкали, — сказал я.

— Чего-чего не пили? — состроив искреннее недоумение, спросил Самойлов.

Я не ответил. Историю о том, когда появилась традиция пить на брудершафт, а после целоваться — как один из вернейших способов перевести общение с женщиной в горизонтальное положение — я точно не знал.

Да, и у историков бывают пробелы в знаниях. Хотя мы, любители поковыряться в прошлом, такие люди, что, если эти пробелы вдруг осознаём, то стремимся быстренько наверстать упущенное.

Вот и сейчас, чем продолжать дурацкую манерную болтовню, страшно захотелось отправиться куда-нибудь в библиотеку, чтобы порыться в книгах и найти ответ. Такая вот степень безумия. Мучила жажда познания, жуть как.

— Мне начинает докучать наш разговор. Он не по делу. Да и рука у тебя, по всему видно, устала. Того и гляди порежешь, погубишь себя. Кто долг отдавать станет? — выдержав непродолжительную паузу, сказал Самойлов. — Хочешь убить этого? Давай!

Я ничего не предпринимал, только чуть довернул нож, чтобы подрезать кожу, и струйка крови потекла вниз. Бандит вновь, словно бы та девка, взвизгнул.

Где-то на кухне звякнула посуда.

— Не боишься, что прибью твоего человека? Так ты дорожишь людьми своими? Можешь под нож их пускать, как свиней каких? — сказал я.

Тут уж все бандиты уставились на своего главаря в безмолвном вопросе.

— Я? Чего-то боюсь? — мой собеседник вновь рассмеялся. — А люди мои сами путь свой выбрали. Недоработал? Получи! Иным наука будет.

Но выглядело все теперь так, словно бы Самойлов оправдывается. Бандиты явно оставались в замешательстве. Неужели они для Самойлова и правда что скорлупа от съеденного яйца?

Бультерьеры не упустили момент, снова разинули пасти и принялись ржать, так что я заметил, что у этих не все зубы на месте. Громко гоготали, вот только смех этот был уже не искренним, а наигранным. Актеры погорелого театра.

— Ты должен мне больше тысячи рублей, — сказал Самойлов.

Я с недоумением посмотрел на него. Даже чуть ослабил хватку. Если бы мой заложник был чуть решительнее, то лучшего момента освободиться мог бы и не найти. Но… он поплыл от страха.

Я уже знал, что должен не тысячу, а всего-то двести рублей. Хотя нынешние двести рублей — это даже не советские деньги, это куда как больше. И тут «всего-то» неуместно. Это, на секундочку шесть моих зарплат.

Но тысячу?

— А чего ж мелочиться? Почему сразу не миллион? — спросил я.

— Хлясь! — звонкий удар ладонью о столешницу надорвал относительную тишину.

— Тысячу, — взревел Самойлов.

— Я еще не согласился и на двести… — сказал я, прижимая нож и снова чуть его поворачивая, так, чтобы потекла небольшая струйка крови. — Тут будет кровь. И я так не дамся, заберу с собой в ад еще кого.

Мои слова посеяли недоумение у всех собравшихся. Когда человек верит в то, что говорит, когда эмоции переполняют его изнутри, слова могут быть весьма убедительными.

— Давно ли ты стал таким? — сказал Самойлов, скорее, обращаясь не ко мне, а спрашивая самого себя. — Значит, долг за собой признаёшь в тысячу рублей? — спросил Самойлов.

— Нет, проиграл я две сотни. И предлагаю отыграться. Не сейчас — у меня нет ни полушки, продать нечего. Но я получу аванс и тогда поставлю деньги, буду на них играть, — сказал я.