Наставникъ 1 (СИ) - Старый Денис

Вслух он того не произнёс, но выходило, что также спрашивал своего хозяина, как тот будет возвращать свой авторитет, если пришёл какой-то учитель-пьяница да и диктует свои условия. Пусть и тот учитель, кто справился с ними же самими, поставил Секачу синяк под глазом и выбил два зуба.

— Ты за это не беспокойся. Нахрапом сломать учителя не вышло — так я найду, как это сделать, — сказал Самойлов. — Сразу мне нужно было разумением справить все, а не страхом.

Потом он поднялся и направился к двери трактира. У самой двери остановился и повернулся:

— Всё оплачено. Можете погулять. Но чтобы ничего и никого не ломали. Трактир откроется для других с моим уходом, — сделал наставление бандитам Селиванов и вышел прочь.

В его голове уже давно был другой план — сразу после того, как Секач пожаловался, что Дьячков стал строптивым. Самойлов никогда не полагался только на одно решение. Если, конечно, вопрос требовал особого внимания.

А этот требовал. Еще как. Долги Дьячкова? Это важно, Самойлов принципиально не разбрасывался деньгами. Не столь важно, так ли нужны ему именно эти две сотни. Каждую копейку считает. Вот только учителя ранее прижимали и обыгрывали для разных задач. И теперь созрел вопрос, который смог бы решить именно Дьячков.

Но… для этого нужно учителя поставить в такое положение, чтобы он выкрутиться уже не смог.

Смеркалось. Легкий ветер, казалось бы, должен прогнать напряжение. Все же прошло? Я ведь не на войне, и вот так, на улице, когда многие могут увидеть, стрелять вряд ли кто должен. И нет в этом времени такого коллективного помутнения рассудка, как в середине 1990-х годов, которые я покинул. Только и слышно тогда было по телевизору и в хрониках, сколько убито людей.

Однако нож я всё же не убирал. А ну как решатся напасть из-за угла?. На ходу я ещё раз осмотрелся и за одним из деревьев вдруг увидел силуэт.

Остановился, поудобнее перехватил палку и нож. Приготовился к тому, что сейчас мне придётся показать все свои боевые навыки. Тут же дал себе зарок: пора начать тренировки. Конституция тела неплохая, но явно не боевая. А если мне приходится драться за свою жизнь, то уж лучше делать это с подготовленным телом. Хорошо, что я не поддался на реакции тела, диктуемые реципиентом, и не пытался избежать конфликта через бегство. Возненавидел бы себя.

Однако, как я ни присматривался, за деревьями тени больше не увидел. Наверное, мне просто показалось. Перенапряжение? Раньше такого не было и в зрелом возрасте, так отчего бы теперь. Или там все же был кто-то?

Я встряхнул головой и пошел в сторону гимназии.

— Господин Дьячков? — увидев меня, комендант растерялся.

Я смотрел на него прямо, и под моим взглядом он побледнел, а потом покраснел, и глаза у него забегали.

— Да, это я. И господин Самойлов сказал мне, что это вы, Илья Платонович, меня сдали. А ещё он сказал, что давно кутью не ел на чьих-либо похоронах. И раз уж с моими не удалось, то не против на ваших отведать, — сказал я, состроив максимально злое и решительное выражение лица. — Встречу с лукавым устроить?

Сказав это, я машинально перекрестился. И… это не вызвало у меня никакого отторжения. А ведь я не верующий! Не атеист, но в церковь заглядывал только как турист: посмотреть на архитектуру, оценить эстетику алтарей. Такой был околонаучный интерес. Или что-то еще меня влекло? Но я сам не признавался себе.

А сейчас… Здесь в каждом классе есть икона. И так и хочется мне перекреститься на нее. Сопротивлялся этим позывам. А зачем?

— Так что ж? Устроить?

Кривошеев сделал два шага назад и, если бы не упёрся в деревянные перила возле крыльца, то, возможно, и упал бы.

— Слушай сюда, Илья Платоныч. Ты что же, думаешь, что всё то, что ты делаешь, тебе с рук сойдёт? — говорил я, наседая на коменданта, чтобы мой шёпот особо далеко не распространялся.

Этот вор и мелкий бандит теперь дерганым движением сглотнул слюну и посмотрел на меня молящими глазами. Или в моём взгляде есть что-то такое, что явно говорит о решительности и о том, что я готов исполнить обещанное, или же в этом времени столь редко бросают по ветру слова, что привыкли верить даже самой нелепой угрозе.

Я, конечно же, не собирался убивать коменданта. Незачем проливать кровь, когда можно и более красиво всё решить. Если у волка волчья смерть, и это хотя бы благородно звучит, то у крысы подобной быть не может.

— С этого часа ты говоришь и делаешь то, что я скажу. Сейчас же ты приносишь мне пять рублей…

— У меня нет таких денег.

— Да ну, верно ли? А так? — раз, и мой удар в печень пришёлся в самую пору.

Я почувствовал, что он так и будет вилять передом мной, скользкий, что угорь, что надо показать: не только выражением лица и решительным голосом я страшен, а и ударить могу. А надо — и того жестче поступлю.

Впрочем, это не пригодится. Я вернулся со встречи с самим Самойловым, я ставил свои условия бандитам, что сидели в засаде на складе. И вот он я… Живехонек и перед комендантом.

Глаза человека напротив были наполнены страхом. А кто его знает, меня, психованного, может быть, я даже и решу убить этого человека? Ведь он меня здорово обидел. Да и к смерти в этом времени относятся несколько иначе. Даже благородные могут быть убийцами, если считать таковыми тех, кто застрелил своего оппонента на дуэли.

— Так что ж, найдутся пять рублей, верно? И мне нужны все сведения о всех преподавателях. Всё, что ты, скользкая пиявка, знаешь: у кого с кем адюльтеры в городе, кто какие странности имеет, кто про кого говорит. Я всё это должен знать, — сказал я, отпуская ворот сюртука.

Даже как будто бы заботливо расправил на Кривошееве воротник.

— Я не слышу от вас нужных слов, — сказал я, улыбаясь.

— Всё сделаю, господин Дьячков, — голосом человека, осуждённого на казнь, сказал тот.

Я оставил его и пошёл в свою комнату. Уверен, что в ближайшее время Илья Платонович сам побежит к своему работодателю. И нет, я не имею в виду господина директора, комендант будет жаловаться Самойлову.

Вот только, немного поняв, что это за человек, который сейчас у меня во врагах, кто есть такой Самойлов, думаю, что он и пальцем не пошевелит для того, чтобы вступаться за коменданта.

Тем более, что попросил-то я у этого смотрителя за хозяйством гимназии не так чтобы и много. Да, пять рублей — это нынче немалые деньги. Но стоит посмотреть даже на тот сюртук, в который был одет Кривошеев, чтобы понять: водятся у него деньги. И явно не с жалованья.

Ну а то, что я попросил его, ну, пусть не попросил, а потребовал, — рассказать о людях, работающих в гимназии… Разве же сложно? Это и вовсе можно считать дружеской просьбой.

Я, наконец, прошел внутрь и зашагал к себе. В пансионе было относительно тихо. Лишь только немолодой надзиратель ходил между комнатами и прислушивался, не галдят ли ученики, когда должны они спать.

Конечно, ребята галдели. Можно сказать, что даже откровенно издевались над пожилым человеком, явно служившим в русской армии и бывшим, возможно, даже участником великих событий, сражений ещё с самим Суворовым.

Тот хмурил брови и не знал, в какую дверь первой постучать, дабы угомонить наглецов. Я подошёл к нему.

— А ты найди возможность да расскажи ребятам, как воевал. Какими героями были и остаются русские солдаты. Они проникнутся, поймут, какой надзирает за ними человек — один из тех, на ком держалась и будет держаться слава русского оружия, — дал я ему совет.

— Благодарствую, ваше благородие. Так кто ж будет слушать-то. Да и как можно? Там жа недоросли, да все благородия… — сказал бывший солдат, у которого, как я только сейчас заметил, на правой руке было всего лишь два пальца.

Понятно, почему он не закончил свои дни в армии, а был списан. Так-то служат солдаты до самой смерти. И это для меня, человека из будущего, который ещё видел и другие подноготные воинской службы, было неправильным.

— А ты скажи всем, кто спросит, что на то была моя воля, как дополнительное занятие с рассказом о славных подвигах русского оружия. Так что это не ты вздумал, а я тебе наказал поговорить с недорослями, — сказал я.