Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Его кипучая энергия, обычно сметавшая любые преграды, сейчас разбивалась о глухую стену неудач и катастрофическую нехватку опытных полководцев. Петру было страшно. Страшно за державу, страшно за свое дело. И тогда молодой царь, скрепя сердце, начал искать поддержки. Не нашел. Вернее не так, любой готов был оказать поддержку, но явно же за то и спрашивал что-то для себя. Да и не хотелось Петру Алексеевичу выглядеть недорослем.

А еще и наставник князь Стрельчин. Вот вроде бы и поступает он, как должно, и видно же, что радеет за державу. Но нарушил слово царское. Сказано было князю сидеть в Великом посольстве. И никто оттуда Стрельчина не отзывал. А он уже шлет письма из-под Смоленска и просит, а по тону письма, так чуть ли не требует, назначения в армию.

— Стрельчина… сошлю в Крым! — выдал наконец Петр Алексеевич после долгих, мучительных раздумий. Его голос прозвучал глухо, но тяжело, как падающий камень.

Стоящий подле него князь Григорий Григорьевич Ромодановский промолчал. Он уже был облачен в дорожный доспех и готов хоть сейчас сесть в сани, чтобы с ветерком лететь в расположение русских войск. Старый вояка знал: вызывать на себя непредсказуемый гнев царя — особенно сейчас, когда едва миновала недавняя опала, — куда страшнее, чем идти с открытой грудью прямо на пули и шведские копья.

— А может, оно и верно, государь, — осторожно, с легким акцентом вставил Франц Лефорт, внимательно наблюдая за реакцией царя. — Стрельчин деятельный человек. А новые русские земли нуждаются в управленцах.

— Это ты мне говоришь о верности моего решения⁈ — Петр Алексеевич моментально взвился, его настроение резко, пугающе переменилось, в глазах сверкнул подозрительный блеск. — Ты, который явно должен всей душой недолюбливать Стрельчина уже за одно то, что он честно выиграл у тебя дуэль⁈

Этот опасный перепад царского настроения тут же был хладнокровно взят на вооружение стоявшим неподалеку боярином Матвеевым.

— Ваше величество, — вкрадчиво, но веско произнес он. — Князь Стрельчин способен сделать то, что хоть как-то может исправить катастрофические ошибки герцога де Круа. И, конечно, ваша государева воля не оспаривается. Но не было бы для самой России куда более полезным, чтобы князь Стрельчин оставался здесь, в Москве, при ваших замыслах?

— Да ты в одном сказе сразу два пути предложил, — удивился Петр.

Спохватилась сидящая рядом с Петром Алексеевичем его матушка, царица Наталья Кирилловна. Допустить усиления чужого влияния на сына она не могла.

— Уж больно много берет на себя этот князь из стрельцов! — властно отрезала она, поджав губы. — Воля государя — единая и непререкаемая. Ею лишь одной руководствоваться должно!

— Хватит! — резко, срывая голос, выкрикнул Петр Алексеевич и со всей мочи ударил тяжелым кулаком о дубовую столешницу. Кубки звякнули, вино плеснуло на скатерть. — Да сколько же можно влияние учинять на меня со всех сторон⁈

Задыхаясь от гнева и бессилия, молодой государь резко встал, едва не опрокинув кресло, и стремительным шагом вышел за дверь, оставляя в гулком недоумении и бояр, и свою матушку в трапезной комнате.

Как только тяжелые двери за царем затворились, маски приличия были сброшены. Наталья Кирилловна повернула голову и зло, с нескрываемой ненавистью посмотрела на Матвеева.

— Снова свои иезуитские мысли в голову Петруши вложить желаешь? — прошипела она, в гневе забывшись, что в палате присутствуют и посторонние люди, например, тот же иноземец Лефорт.

Матвеев ничуть не смутился. Он шагнул ближе к царице и склонился, понизив голос до змеиного шепота:

— А ты бы, матушка, не забывалась. Да следила бы лучше за тем, чтобы Петру в голову не были вложены иные, куда более дряные мысли. Ведь все мы грешные, да, матушка Наталья Кирилловна? И какой пример для сына?

Он произнес это зло и с таким откровенным намеком, что царица побледнела. Матвееву категорически не нравилось, что «Наташка» давно и прочно вышла из его полного подчинения. Ведь когда-то именно он, ее опекун, ловко подложил ее под русского царя Алексея Михайловича. И она тогда валялась на коленях перед своим благодетелем, слезно обещая, что будет во всем ему верна, и что все политические мысли, которые Матвеев соизволит излагать, станут ее собственными.

Намек Наталья Кирилловна приняла моментально. И обиду, жгучую, смертельную, в душе затаила. Да, она — как женщина, в кои-то веки получившая некоторую вольность при дворе, — завела себе тайного любовника. «Сизого голубя», единственную отраду, который жарко грел постель одинокой, еще далеко не старой женщины. И только сейчас, с этим молодым фаворитом, она впервые в жизни по-настоящему вкусила истинную прелесть плотской любви. Покойный царь Алексей Михайлович был для нее слишком староват, да и обязанности свои супружеские исполнял нечасто и далеко не так умело, как теперь это понимала расцветшая Наталья Кирилловна. И огласка этой связи могла стоить ей всего.

Тем временем Петр Алексеевич, тяжело дыша, зашел в свой тихий, пропахший сургучом и табаком кабинет. Да, по наущению Лефорта, но пока тайком от других, царь уже курил.

Зайдя в свой кабинет, свою обитель, Петр упал в кресло. Тут же он машинально стал перебирать и раскладывать по столу черновики указов.

Руки его подрагивали. Он вдруг с пугающей ясностью поймал себя на мысли, что невероятно, до боли привязался к своему опальному наставнику. Что прямо сейчас, в тишине кабинета, он анализирует ситуацию и думает ровно теми самыми логическими категориями, которые так усердно вложил в его дурную голову Стрельчин.

Петр находился в том самом опасном, протестном юношеском возрасте, когда молодому монарху кажется, что лишь он один-единственный знает, как всё должно быть устроено, а чужие советы лишь уязвляют гордость. Но, судя по катастрофе на фронте, страшные ошибки им уже были сделаны. И платить за них приходилось русской кровью.

Его взгляд упал на исписанный убористым, знакомым почерком лист плотной бумаги. Государь медленно провел по нему длинными пальцами, вчитываясь в заголовок проекта, который они совсем недавно обсуждали со Стрельчиным.

— Табель о рангах… — тихо, почти с отчаянием прошептал Петр Алексеевич в пустоту кабинета.

В тишине кабинета слышался лишь яростный скрип гусиного пера. Петр Алексеевич искренне верил, что этот колоссальный труд он создает сам, никого к нему не привлекая и опираясь лишь на собственный разум. Государь еще раз, уже набело, перечертил сложную таблицу Табеля о рангах, а ниже с нажимом, так что брызнули мелкие капли чернил, размашисто подписал: «Волею нашей, царем всероссийским Петром Алексеевичем».

Всё. Великий документ, который по своей значимости в эти темные времена можно было бы смело сравнить с Конституцией из далекого будущего, был фактически принят. Как к нему отнесется старая, косно-патриархальная московская помещичья элита, еще только предстояло узнать, но буря ожидалась знатная.

Удар наносился прицельно, в самую суть старого уклада. Петр не сомневался, что даже он, со всем своим горячим и скорым на расправу нравом, не смог бы легко подавить открытый мятеж, если бы старорусское боярство — эти древние, кичливые рода — вдруг решило восстать. Пока же они по большей части трусливо закрылись в своих вотчинных поместьях и предпочитали делать вид, будто бы ничего не происходит, в упор не замечая, какие тектонические сдвиги начались в самой основе Государства Российского.

И во многом царь был прав, действуя осторожно, ибо новая опора трона, основанная на мелкопоместных дворянах и личных талантах приближенных к государю людей, еще до конца не утвердилась. Согласно свежему Табелю о рангах, теперь можно было выслужиться даже тому, кто отродясь никакого дворянства не имел. Сложно, но возможно.

Ведь, дослужившись до восьмого чина по гражданской службе или до четырнадцатого по военной, человек получал потомственное дворянство! Главной социальной лестницей становилась именно армия, которая сейчас стремительно разрасталась, требовала всё больше вложений, ресурсов и личного участия каждого.