Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Глава 11

Рогачевский район.

10 мая 1942 года

Сквозь хлесткий, бьющий по ушам треск винтовочных выстрелов и захлебывающиеся крики боли, жутким эхом мечущиеся между стволов редкого, стылого леса, я вдруг отчетливо различил чужую, лающую гортанную речь:

— Männer, übertreibt es nicht! Wir haben ohnehin schon zu viele verloren! [Парни, не перестарайтесь! И так уже потеряли многих!]

Всё происходящее вокруг выглядело крайне странно и нелогично. Со стороны предполагаемых партизан огрызались подозрительно редко и скупо: лишь изредка звучали сухие, одиночные хлопки мосинских трехлинеек да короткие, злые, словно рубленые, очереди ППШ.

С этим тяжелым, узнаваемым рокотом дискового автомата Шпагина я был слишком хорошо знаком еще по своей прошлой жизни. Исключительно надежная, безотказная машинка смерти, которую, к слову, всё еще можно было встретить в руках у недобитых бармалеев во время моих давних южных командировок.

Мой план был прагматичен: я рассчитывал оттянуть часть немцев на себя, дав окруженным советским бойцам шанс прорваться. Но лезть напролом в бойню, обреченную на безоговорочное поражение, не имело смысла. Карателей было много, никак не меньше двух десятков. И это были не желторотые призывники, а матерые волчары-егеря.

Я оттянулся метров на сто в спасительную темень подлеска. Замер, прислушался. Удивительно, но вытянуть на себя погоню не удалось, хотя на моем счету в этом лесу было уже немало убитых немцев.

Тогда я пошел по широкой дуге, огибая место основного боя и высматривая, кому бы всадить в спину свои десять граммов свинца. Нашел лишь одного.

— Бах!

Мой прицельный выстрел разорвал мрак. Тень, неосторожно обрисовавшаяся на фоне белого ствола березы, грузно рухнула на негостеприимную для вражины белорусскую землю. Дома и березки помогают.

И тут же слева из темноты вынырнули еще двое. Рефлексы сработали быстрее мысли: я резко дернулся, уходя перекатом на полтора метра в сторону. Именно это и спасло. Пуля первого егеря со злым шипением ушла в мох и песок под ним.

Второй каратель уже изготовился к стрельбе. В отсветах боя я успел заметить хищную усмешку на его лице, пока лихорадочно передергивал затвор своей немецкой винтовки. Понял, что я никуда не уйду теперь. Но выстрелить он не успел. Раздался сухой щелчок, и прямо в спину егерю с влажным хрустом вошла чужая пуля. Он неестественно выгнулся и мешком осел в траву.

Оставшийся егерь вдруг осознал, что оказался в смертельных тисках. С одной стороны — я, с другой — неизвестный мне помощник, так лихо снявший его напарника. Немец дернулся, растерявшись всего на какую-то долю секунды, выбирая первоочередную цель. Этого мне хватило.

С четырех шагов, почти в упор, я всадил ему пулю прямо в грудь. Удар тяжелого винтовочного калибра швырнул его назад так резко и эффектно, как редко показывают для эффекта даже в кино. Выстрел выбил из его легких воздух и с лязгом обрушил тело в густой папоротник.

Неподалеку хрустел валежник — там оставалось еще несколько врагов, но к моему удивлению, они спешно оттягивались назад. В этот момент со стороны обороняющихся ударила гулкая, захлебывающаяся очередь. Я спрятался за ближайшее дерево, чтобы не получить «дружескую» пулю.

— Тра-та-та!

Звук безошибочно выдавал тяжелый затвор советского ППШ. Казалось, эта очередь окончательно придала карателям ускорение. Они начали улепетывать по-настоящему, быстро разрывая дистанцию. Я остался стоять на месте, укрывшись за толстым стволом дерева, пребывая в легком тактическом шоке.

В полутьме ночного леса я насчитал не меньше десятка отлично подготовленных бойцов противника, судя по экипировке и той прыти, что они проявляли. Партизан же, оказывавших им сопротивление, оставалось от силы человека четыре. А судя по плотности огня и вовсе двое. И тогда возникал резонный вопрос: почему немцы уходят? Матерые волкодавы не бросают загнанную дичь.

Пора было обозначать себя, пока свои же с перепугу не всадили мне пулю в лоб.

— Товарищи, свои! — крикнул я, стараясь перекрыть шум леса. — Не стреляйте! Буду выходить в ваше поле зрения! Это я заходил с тыла. Помогал вам.

Пауза. Мне не ответили. И тогда я медленно двинулся к зарослям, откуда недавно била очередь.

— Винтовку повесь на плечо, а руки подними! — раздался из темноты звонкий, срывающийся от напряжения девичий голосок.

Только этого не хватало. Мало мне своих подопечных детей на шее, теперь еще одна малолетняя воительница добавилась… По голосу этот звонкий колокольчик напомнил Нину.

— Парень… партизан? Посмотри… они ушли? — вдруг перебил её тяжелый, сиплый мужской голос.

В нем не было приказа, скорее это было обращение человека, балансирующего на грани потери сознания. Он говорил чуть ли не с мольбой. Мужику явно досталось очень крепко. Значит, есть тяжелые «трехсотые».

Повинуясь просьбе, я еще какое-то время бесшумно рыскал по лесу вокруг места стычки. При этом спинным мозгом чувствовал, как следом за мной поворачивается и дуло автомата или винтовки. Контролируют. Правильно. Хотя и неприятно.

Противник действительно ушел. Причем ушел слишком быстро, опрометчиво, даже не оставив секретов и засад для прикрытия отхода. Так не отступают после рядового боя. Так срываются с места, словно бы получив экстренный приказ… Почему?

Я сжал челюсти. Об этом я подумаю обязательно. Но чуть позже. Сейчас нужно было вытаскивать своих.

Стоило мне приблизиться, как из-за дерева вынырнула стремительная тень. Снова эта девчонка.

Она вновь вскинула винтовку: плавно и без рывков, уставив мне в лицо темный провал дула. Я инстинктивно нырнул за ближайший ствол.

— Это я! Свои! — повторил я. — Периметр проверил. Чисто. Они ушли.

Она какое-то время молчала, затем стараясь говорить грозно, хоть и получалось плохо, велела:

— Выходи!

И я вышел.

Девушка медленно опустила оружие, неуверенно кивнула. Казалось, что она не увидела во мне опасности. Да, худющий, я, наверное, выгляжу не воителем. Хотя девушка-боец могла бы сопоставить факты, кто именно им помог.

Я приблизился. Она все это время насторожено следила за каждым моим движением, но оружие не наставляла. Руки девчонки, сжимающие ложе, мелко тряслись. Наконец, она коротко кивнула каким-то своим мыслям, отводя ствол и вешая винтовку на плечо.

Впервые я смог нормально разглядеть её: невысокая, в мешковатом маскхалате. Волосы жесткие, иссиня-черные, растрепанными прядями выбиваются из-под капюшона. Лицо смуглое, с явной восточной кровью: скулы высокие, миндалевидный разрез глаз, густые брови вразлет. По-своему девчонка очень красивая, но сейчас ее лицо искажено страшной усталостью, перемазанное земляной пылью и полосами сажи. И она растеряна.

— Ты один? Где отряд Белого? — спросила она.

— Я не из партизан, я пока сам по себе воюю в лесу, — кратко, не вдаваясь в подробности, сказал я.

— Плохо… Но иди за мной, — бросила она срывающимся голосом. — Мне нужна помощь.

— Еще живые есть? — тихо спросил я, следуя за ней.

Она оглянулась, уставив на меня полные жгучего отчаяния глаза, но профессиональная выучка взяла свое, панику она подавила.

— Остались только мы, — сухо, по-уставному отрапортовала она. — Командир тяжелый. Пуля навылет, прошила бедро и ранение в грудь. Нужно перевязать рану, это должно остановить кровь. Но сама я его отсюда не вытащу. А нам нужно уходить.

В неглубокой низине, за поваленной сосной, лежал командир, наверное он. Я видел тела еще двух советских бойцов, они были куда моложе, хотя это так себе показатель. Ни погонов, которых впрочем еще не должно быть, ни петлиц на командире не было. Я уже понял, что это советская диверсионная группа. А они отправлялись на задание без опознавательных знаков.

Я подошел к раненому. Мужчина лет сорока, жилистый, поджарый. Лицо жесткое, изрезанное глубокими морщинами, щеки ввалились. Но было видно, что мужик дюжий, тренированный, спец. Это прям чувствовалось в нем.