Ювелиръ. 1811. Семья (СИ) - Гросов Виктор

Именно эту разницу я и пытался вбить им в головы, простыми вещами, которые князья сами сегодня двигали по столу.

Николай не стал добрее, да ему это и не нужно. Он сделал более важный шаг: на пару минут разглядел за спиной виноватого гнилую систему. Для мальчишки — мелочь. А вот для будущего императора — навык, который однажды спасет не одну губернию.

И если привычка искать причину раньше виноватого приживется в голове будущего государя, то это перевесит мои пневматические винтовки.

Глава 12

Неделю после урока с великими князьями я откровенно вкалывал. Мотаясь между домом, лавкой и лабораторией, к третьему дню я довел Анисью до того, что она бросила расспросы о еде. Просто ставила тарелки там, где я непременно на них натыкался. В «Саламандре» Варвара держала оборону. И все о том же. Варвара ни с кем не спорила.

До меня доходило лишь то, что требовало личного вмешательства. Поправив пару эскизов, один заказ я отложил до лучших времен, а еще от один завернул. Какой-то франт возжелал «нечто в духе личника», разве что для пышущей здоровьем дамы и без трагического флера. Выслушав мою отповедь о том, что чужое горе — паршивый фасон для новой моды, визитер удалился с надутыми губами. Варвара, проводив его взглядом, молча вписала изрядно подросшую цену на следующий заказ из этого семейства. Ее умение конвертировать бестактность в деньги работало как надо.

В лаборатории я делал наброски идеи, которую пытался отполировать до блеска.

Из Архангельского доходили короткие письма. Толстой натаскивал людей в стрельбе, Юсупов прикрывал тылы, Кулибин колдовал над винтовками. Сообщили, что Иван, под бдительным оком Беверлея, осваивал управление «Авророй». Пару раз рука сама тянулась накатать очередную инструкцию, но я вовремя одергивал себя. Отряд самодостаточен, марионетки, ждущие команды на каждый чих, мне даром не сдались.

Вечером нарисовался Фигнер. Поднявшись из подземелья с паршивым настроением, я застал его в гостиной.

— Коленкур готовится к отъезду.

Я пожал плечами и направился к графину с водой, хотелось пить. Фигнер присел.

— Сдает дела? — бросил я выпивая целый стакан.

— И людей заодно. Французское посольство лихорадит, суетятся, некоторые ищут новых покровителей. Вокруг переводчиков и поставщиков овса настоящая толкотня.

— Обычная преддорожная суета.

— Слишком нервная.

В его голосе скользнуло что-то, от чего я подобрался.

— Напомню, Екатерина Павловна, — продолжил Фигнер. — Считает, что, матримониальную удавку на вашей шее затянули не без помощи французов. Его отъезд может ослабить эту удавку, глядишь и Мария Федоровна будет меньше ратовать за это дело.

Я сомневаюсь, что императрица откажется от своей идеи. Я покрутил эту мысль. Коленкур дергает за ниточки, подсылает шептунов, а Мария Федоровна — лишь слепое орудие. Чушь. Вдовствующая императрица брала людей за горло, заморские суфлеры ей для этого не требовались.

— Белыми нитками шито, — хмыкнул я.

Гость пожал плечами:

— Возможно.

— А какой прок послу от моей женитьбы?

— Связать вам руки. Загнать в угол, из которого просто так не выберешься.

А вот здесь он, наверное, прав. Пари с государыней держало крепко, отступить перед профессиональным вызовом гордость не позволит. И все же что-то не складывалось. Вряд ли Коленкур будет так пакостить мне, глупо же.

На следующий день я отправился в церковь. Местный батюшка слезно просил глянуть треснувшую застежку на окладе и лампадную цепь. Возня копеечная, совершенно не моего уровня, однако на окладе значилось имя весьма влиятельного жертвователя. Варвара еще с вечера прозрачно намекнула, что дешевле починить, чем отказать.

Под сводами храма было прохладно. Прихожане натаскали на каменный пол грязной жижи. У алтаря сгорбленная старуха ловко орудовала щипцами, выковыривая оплывшие огарки и освобождая место для новых свечей. Воздух настаивался на запахах топленого воска и лампадного масла. За перегородкой надсадно кашлянул певчий, после чего вновь затянул молитву сиплым тенором. Рядом дородная купчиха одергивала вертлявого пацана, а седой старик, выудив из бездонного рукава затертую копейку, дрожащими пальцами пристраивал самую дешевую свечку.

Я осмотрел цепь. Перекинувшись парой слов с батюшкой, велел тащить оклад ко мне в мастерскую, не на коленке же чинить старое серебро. Направившись к выходу, я остановился. До ушей долетела до боли знакомая интонация. Даже не сам голос, а фирменная манера ронять «благодарю» так, что собеседник осознавал свою ничтожность.

У бокового придела стояла Элен. Закутанная в темную накидку, она все также была грациозна. Она переминалась с ноги на ногу, то и дело цеплялась пальцами за край дубовой скамьи.

Заметив меня, она обрадовалась:

— Барон. Весь Петербург судачит, будто вы без пяти минут окольцованы.

В другое время я бы сострил, но сейчас не было настроения. Да и хотелось просто поговорить, спросить про здоровье, про ее дом.

— Как вы себя чувствуете?

Элен осеклась. Похоже, готовилась к колкости.

— Обычное дело для женщины, пережившей… чрезмерное внимание недоброжелателей.

— Доктор Беверлей дает хорошие прогнозы?

Она всмотрелась в мое лицо. Ироничная улыбка никуда не делась, зато тон заметно просел:

— Он подоспел как раз вовремя. Этот долг я помню. И, сдается мне, кое-кто еще тоже его запомнил.

Дожидаясь продолжения, я вопросительно поднял бровь. Повернув голову в сторону алтаря, Элен заговорила тише:

— На днях господин Коленкур изволил интересоваться о моем самочувствии. Разумеется, через десятые руки — в наших гостиных не принято интересоваться в лоб, сдох ли оппонент. Его ищейки вынюхивали, кто именно меня вытащил и с какой стати Беверлей нарисовался столь быстро. Забавно, не находите? Человек, жаждавший моей кончины, внезапно проникся к ней живейшим участием.

Я подобрался. Когда-то Элен пыталась устранить Коленкура, француз решил ответить любезностью на любезность, позволив болезни или яду завершить начатое. А я влез поперек батьки в пекло, прислав Беверлея. Посол вычислил, кто перешел ему дорогу. Вот и мотив. Неужели именно это является причиной маниакального желания императрицы окольцевать меня? Или все еще глубже?

Накануне отбытия Коленкур решил опутать меня по рукам и ногам. Пока наглый русский ювелир захлебывается в интригах, отбиваясь от государыни, шпионская сеть спокойно перейдет в новые руки. В целом, логично.

Церковное пение отошло на второй план. Перед глазами плясало лишь крошечное пламя свечи. Я вспомнил старушку, которая «нашептала» мне о необходимости жениться. Тоже его рук дело?

Расценив мое молчание по-своему, Элен виновато повела плечом.

— Простите за бестактность.

— Вы здесь ни при чем.

— Кто тогда?

— Да есть один… отъезжающий.

Оборвав беседу, я откланялся. Уже на крыльце я обернулся и перекрестился на купола. Тащить за пазухой ярость из божьего дома совершенно не хотелось.

Вернувшись, я проигнорировал работу. Запершись в комнате с архангельским арсеналом, откинул крышку длинного кофра. Внутри покоилась пневматическая снайперская винтовка в компании двух баллонов.

Я провел руками по стволу. В голове было абсолютно пусто. Месяц простоя обязывал к ревизии. Клапан мог дать слабину, прокладка — рассохнуться, а воздух — потихоньку стравить. Подобная механика капризна.

Коленкур паковал чемоданы, и другого шанса могло не представиться.

Пускать ему пулю в лоб нельзя. Превращать личную злобу в казнь я не собирался. К тому же в будущем именно этот француз окажется среди тех немногих адекватных лиц, кто попытается отговорить Бонапарта от самоубийственного похода на Москву. Ирония судьбы: мировая история порой держится на ублюдках, которым прямо сейчас хочется оторвать голову.